Никогда еще слова не обладали такой силой: они будто одновременно рассекали меня напополам и тут же собирали из осколков заново.

— Тогда зачем ты так поступил с нами, Уэсли? — Всё-таки не удержавшись, по щеке покатилась слеза, смешиваясь с проливным дождем. — Почему не подпустил меня? — наступала я. — Неужели ты думал, что я не смогу быть рядом и поддержать тебя? Неужели настолько не верил в нас?

Глухой раскат грома разорвал повисшее между нами тяжелое молчание, пока я ждала ответа.

Уэсли поднял на меня глаза — блестящие от слез, полные сожаления и тоски. И какая-то часть меня рвалась броситься к нему, обнять и не отпускать, пока боль не утихнет.

Но ведь это он всё разрушил. Он сам решил сделать нам больно.

— Я мог бы наплести с три короба и найти тысячу оправданий, — глухо произнес он. — Но правда в том, что я искренне считал, что без меня тебе будет лучше. Понятия не имел, как привести мозги в порядок и стать хоть капельку достойным тебя. Как разрешить себе… — он сглотнул и закончил совсем тихо: — разрешить себе принять твою любовь.

Каким-то образом мы оказались вплотную друг к другу — между нами почти не осталось расстояния. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встречаться с ним взглядом. Вблизи его лицо казалось открытым так, как я видела лишь считанные разы в жизни — словно где-то на пути из бара сюда он окончательно решил перестать бегать от правды.

— Мой психотерапевт говорит, что не обязательно быть идеальным, чтобы находиться рядом с кем-то. — Он тихо, горько усмехнулся. Без веселья — в усмешке была лишь глухая тоска. — Я сначала вообще не мог этого понять. Ну как я могу быть с кем-то, если большую часть дней еле справляюсь с самим собой? — Его пальцы бережно подхватили мокрую прядь волос и заправили мне за ухо. — Я не стану обещать тебе, что дальше всё будет сказочно и гладко. Потому что это не так. На это уйдет время.

Его мозолистые ладони мягко обняли моё лицо, чуть сжав подбородок. Прикосновение тёплое — именно такое, каким я его помнила. Я так безумно скучала по его теплу. И так ненавидела себя за это — ведь я должна была злиться, должна была оттолкнуть его.

— Но если в чём-то я и уверен на все сто, так это в том, как сильно и навсегда я люблю тебя, Оливия Андерсон. — Его большие пальцы бережно скользнули по моим скулам.

Я больше не могла сдерживать слёзы. И была бесконечно благодарна дождю: в переплетении крупных капель слёз всё равно не разглядеть.

— Ты разбил мне сердце, — едва вымолвила я. — Ты помог мне собрать его по кусочкам, а потом просто… снова разбил. — К концу фразы голос окончательно сорвался.

Его пальцы на моих щеках замерли.

— Знаю. — Голос Уэсли тоже сорвался. — Я такой конченый мудак. Прости меня. — Его губы прикоснулись к моему виску — трепетно, почти невесомо. Я зажмурилась, и из груди вырвался тихий вздох от знакомого прикосновения к мокрой коже. — Мне так жаль, — прошептал он, осыпая мягкими поцелуями мою щеку, уголок губ, плечо. Его руки скользнули к моей талии, слегка сжали её, и он опустился передо мной на колени прямо на мокрый асфальт. — Я буду вкалывать каждый день до конца своих дней, чтобы стать достойным тебя, малышка. — Его глаза, блестевшие от слёз, с мольбой и надеждой уставились в мои. — Даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

Я схватила его за плечи и сжала пальцы. Он настоящий. Он здесь. То, как он поступил, ужасно — поступок ничем не загладить, — но сейчас… он стоял передо мной на коленях, руша все свои внутренние стены и вываливая правду без остатка.

Это всё, чего я хотела с самого начала.

Уэсли уткнулся губами мне чуть ниже рёбер, оставляя ещё один поцелуй:

— Просто дай мне шанс. Пожалуйста.

Я запустила пальцы в его мокрые волосы, перевела ладонь на подбородок и слегка приподняла его лицо.

Не произнеся ни слова, я наклонилась и накрыла его губы своими.

Поцелуй вышел глубоким, жадным и до боли долгожданным. Из тех поцелуев, что говорят куда больше любых громких фраз. Его язык скользнул по моим губам, я чуть приоткрыла рот, впуская его глубже. Уэсли сильнее сжал мою талию, притягивая вплотную к себе, и я позволила ему, пока на нас продолжали проливаться потоки дождя.

Целовать Уэсли — всё равно что перепрошивать моё сознание. После этого мир уже никогда не становился прежним, и, кажется, в этом-то и была вся суть.

Губы окончательно онемели, когда легкие завопили о нехватке воздуха. Но оторваться от него было выше моих сил. Его руки большие, горячие. То, как мы прижимались друг к другу — будто даже миллиметр расстояния мог нас убить, — выбивало искры и разом объясняло всё то, что я чувствовала последние недели.

Когда удерживать порыв стало невозможно, я слегка отстранила его и уткнулась своим лбом в его.

— Я люблю тебя, Оливия, — его дыхание рваное, неровное. — Сильнее, чем можно выразить словами.