Еще через двадцать минут мы заканчиваем. Девочки в восторге: хихикают, визжат и снимают видео на телефоны, молотя по боксерским грушам в углу зала. Малика и Рош танцуют какой-то танец, держа боксерские перчатки перед лицами.

— Эй, убийца.

Он уже рядом со мной.

— Эй, солнышко.

Он толкает меня плечом, и по животу будто разливается жидкий жар. Мне должно быть неуютно. Я должна это ненавидеть. Но я улыбаюсь ему снизу вверх, он ухмыляется мне в ответ, и кажется, будто отдельные кусочки меня встают на свои места.

— Ты отлично справилась.

— Правда ведь?

Я прикусываю губу, чтобы улыбка не стала слишком широкой, и вздрагиваю от теплого прикосновения большого пальца Тристана, когда он высвобождает мою губу из-под зубов.

— Не прячь, Бейли, — шепчет он. — Гордись собой. Дэвид бы гордился.

Глаза обжигает.

— Блять, какой же ты сентиментальный засранец, — шепчу я. — Не надо так со мной.

Уголок его рта приподнимается.

— Не используй против меня мои же приемы.

— Даже не мечтала.

Он еще раз касается пальцем моих губ. Я даже не заметила, что он так и не убрал руку. Моргаю, глядя на него, а потом быстро отворачиваюсь к остальным – и вижу Эмори, которая смотрит на меня огромными глазами.

Какого хрена? – беззвучно спрашивает она.

Я качаю головой, а потом зажмуриваюсь, пытаясь затолкать все эти размякшие чувства обратно внутрь. Это просто девочки, говорю я себе. Я здесь на своем месте и хочу насладиться этим ощущением.

Но когда позже выхожу из зала, крошечная часть моего сердца признается: возможно, мое место – там, где Тристан.

ГЛАВА 31Тристан

— Я хочу тебе кое-что показать.

В четверг утром я смотрю на дедушку поверх чашки кофе и медленно ставлю ее на стол.

— Ты хочешь мне кое-что показать?

Он кивает и постукивает маленькой серебряной ложечкой по верхушке яйца всмятку в серебряной подставке с гравировкой. С тех пор как Эйден объявил семье, что хочет, чтобы я занял его место, дедушка требует от меня еженедельных завтраков, чтобы «облегчить переход». На самом деле это просто означает, что теперь он уделяет мне внимание, которого я не получал от него в детстве.

Он живет в главном доме, где за едой воспоминания сгущаются и тяжелым, страшным грузом ложатся мне на плечи. В Краунхейвене у всего долгая история – от хрустальных бокалов с гравировкой и портретов на стенах до трапез, которые неизменно проходят в официальной столовой. Когда мы были детьми, папа сидел там, где сейчас сидит дедушка, и наблюдал, как мы едим.

Я отчетливо помню, как болтал ногами, ударяя ими по слишком высоким стульям, и как на меня кричали за то, что я оставлял вмятины на дереве. Краунхейвен не был создан для детей. Как и мой отец.

Дедушка, однако, по-своему явно старается, поэтому, когда после завтрака он жестом зовет меня за собой, я иду. Столовая находится ближе всего к океану, и нам приходится пройти по длинному коридору до бального зала, там мы сворачиваем, минуем кабинет, затем огромную библиотеку и наконец дверь, ведущую на нижнюю кухню, которой пользуются кейтеринговые службы.

Дедушка поворачивает ручку и начинает спускаться по истертым ступеням.

— Серьезно? Сюда?

Он спускается медленно и величаво.

— Серьезно, — сухо отвечает он.

Когда мы доходим до двери с позолоченной инкрустацией в конце нижнего коридора, я озадаченно хмурюсь.

— Я думал, здесь винный погреб.

Он теребит перстень-печатку на правой руке, лежащей на трости.

— Это и есть погреб. В некотором роде. Твой брат здесь никогда не был. Доступ есть только у генерального директора «Prince Bourbon», — он снимает кольцо и поднимает его. В приглушенном свете нижнего этажа оно тускло поблескивает. На лицевой стороне золотом выгравирован герб Дома Принц.

Внутри меня вспыхивают искры, когда он вставляет кольцо в углубление на двери и нажимает. Вот что значит быть Принцем, думаю я. Это наше наследие.

Толщина двери почти десять сантиметров, но открывается она совершенно бесшумно.

— Она огнеупорная, — говорит дедушка, прежде чем войти в прохладное помещение и включить свет. Загорается мягкая встроенная подсветка, и у меня от потрясения приоткрывается рот.

Эйден бы заплакал, если бы это увидел.

И тут же следом приходит другая мысль: папа никогда не захотел бы видеть меня здесь.

Я медленно оглядываю квадратную комнату. В центре стоят низкие диваны, один стол, а на нем – покрытый пылью графин и бокал. Будто папа только что был здесь и пил виски. Сердце словно сжимается в груди.

— Сколько лет этим бутылкам?