Перед глазами вспыхивает вчерашнее воспоминание: я лежу на кровати, закрываю глаза и представляю Тристана. Эта ухмылка там играла далеко не последнюю роль.

— Я видела видео, где вы вместе пьете кофе, — говорит Рош.

— Девочки! — восклицает Эмори. — Хватит лезть не в свое дело. У кого-нибудь есть нормальные вопросы, прежде чем мы начнем?

— Как ты стала телохранителем? — Саша говорит так тихо, что я едва ее слышу.

— Меня научил папа. Он удочерил меня, когда мне было пять. Он был телохранителем и везде брал меня с собой. Я занимаюсь этим всю жизнь.

В этих нескольких предложениях остается столько невысказанного. Как Дэвид вдалбливал в меня каждое правило, как всегда заставлял делать больше, как молча поддерживал. Как иногда эта работа кажется моей последней связью с ним.

— Ты любишь свою работу? — спрашивает Хармони. Она смотрит так серьезно и искренне, что сердце сжимается. Я могла бы отшутиться, но не хочу. Эти девочки заслуживают правды, а то, как они на меня смотрят, заставляет хотеть быть для них достойным примером. Я хочу, чтобы они гордились тем, что они женщины, так же, как я сама этим горжусь.

— Люблю, — я жестом прошу всех встать, и они поднимаются на ноги. — Мне нравится защищать людей. Нравится помогать. Я горжусь тем, что именно мне доверяют это делать, — я смотрю на каждую из них. — Каждый день люди доверяют мне. Я помогаю им в самые важные моменты их жизни. Для меня это честь.

Горло сжимает, и я часто моргаю. Я не собиралась говорить всего этого. Даже не уверена, что сама до конца знала, что чувствую именно так.

— Я хочу стать телохранителем, — слышу я, как Саша говорит маме. Та сжимает ее колено, и я быстро отворачиваюсь. У меня никогда не было мамы, которая делала бы так. Пульс срывается с места, а я все моргаю и моргаю. Не могу снова посмотреть на Сашу.

Сколько раз мне хотелось, чтобы кто-нибудь смотрел на меня вот так? Будто я – единственное, что существует в его мире? Будто ему не хочется изменить во мне ни единой черты?

Не странная девочка. Просто достаточно хорошая.

— Сегодня займемся чем-то практическим. Разбейтесь на пары.

— А с кем я, тренер? Можно самому выбрать? — спрашивает Тристан.

Я фыркаю и скрещиваю руки на животе, будто это поможет перестать чувствовать себя такой взвинченной и разгоряченной.

— Выбирай.

Он задумчиво мычит, а потом улыбается мне – ямочки на щеках, все зубы наружу. От выражения его глаз в животе все начинает дрожать. Он выглядит так, будто точно знает, чем я занималась вчера на своей кровати, и, что еще хуже, ему это нравится.

О господи.

— Выбираю тебя.

— Выбери кого-нибудь другого, — лицо горит, и я знаю, что он это видит. Господи, он со мной флиртует? Или я все себе придумала?

— Я буду твоей напарницей, — тут же вызывается Малика. Она с размаху ударяет кулаком о кулак и тут же морщится. Я прячу улыбку. На своей первой тренировке по спаррингу я сделала то же самое.

— Для меня честь, — Тристан тепло ей улыбается, и ее глаза становятся огромными. Не могу ее винить.



Двадцать минут спустя я пытаюсь научить Хармони освобождаться от захвата за запястье.

— Хватай меня, — подбадриваю я.

— Я не хочу сделать тебе больно, — ее темные глаза серьезны и задумчивы. — Однажды меня вот так схватили, и было очень больно.

От тревоги в ее голосе и того, как она сутулится, у меня сжимается грудь. Мне хочется стать тридцатиметровой великаншей, посадить ее себе на плечи и быть достаточно большой, чтобы защитить от всего плохого.

— Плечи назад, — говорю я. — Стань больше.

Она выпрямляется. Я твердо киваю.

— Когда ты устанавливаешь границу, ты понимаешь, когда кто-то ее нарушает. Ясно? Границы – это хорошо.

— Например?

Я оглядываюсь в поисках добровольца.

— Тристан. Иди сюда.

Он ухмыляется мне оттуда, где Малика колотит его по руке.

— Да, тренер, — он подбегает к нам, волосы падают на лоб, глаза сверкают.

— Представь, что ты меня боишься.

На щеке появляется ямочка.

— Я тебя боюсь.

С другого конца зала доносится хихиканье, и я понимаю, что на меня смотрят все, но особенно Хармони, которая, скрестив руки, впитывает каждое слово и не сводит с меня напряженного взгляда.

Я иду прямо на него. Он отступает в сторону. Я меняю направление и продолжаю наступать.

— Вот, — говорю девочкам. — Это была его граница, и я ее нарушила.

— Тебе я позволю нарушать мои границы в любой день, — шепчет он.

Я сверлю его взглядом, и он кашляет в ворот футболки.

— Теперь вы знаете, что мои намерения могут быть плохими, и можете насторожиться. Это уже половина самообороны.

Я снова поворачиваюсь к Хармони.

— Плечи назад, хорошо? А теперь хватай меня.