— Можно? — шепчет она. — Это тоже часть тренировки?

Она имеет в виду нашу договоренность. Тренируйся со мной.

Только сейчас я совсем не чувствую себя преподавателем. Все кажется новым, неуверенным, неловким. Как первый поцелуй на заднем сиденье машины.

— Ты хочешь?

— Тристан, — мое имя звучит как мольба.

— Это тоже можно, — хрипло отвечаю я, хотя прекрасно понимаю: два поцелуя уже растягивают границы нашей договоренности. Но мы пока не целуемся. Я все еще стою на самом краю.

Языком провожу по краю ее губ. Кровь становится густой. Все тело гудит.

Еще миллиметр – осторожно, ищуще, нежно – и мы соединяемся. Ее нижняя губа такая мягкая под моей, потом язык скользит между ее зубами. Я глотаю ее дыхание.

Ее рука в моих волосах. Моя ладонь так сильно прижата к стене, что становится больно.

Кулак сжимает толстовку, притягивая ее ближе. Наши губы скользят друг по другу.

Эти звуки.

Господи, эти звуки.

Будто она умирает каждый раз, когда я двигаюсь, будто я медленно ее убиваю. Тихий всхлип, когда прикусываю губу. Мягкий довольный выдох, когда успокаиваю нижнюю губу языком. Из моего горла вырывается стон, и она отвечает своим.

Кровь пульсирует. Член твердый под брюками, а способность думать стремительно исчезает.

Ее ладони скользят по моим бокам, посылая дрожь вдоль позвоночника.

— Тристан, можно я…

— Да, — резко выдыхаю я. — Что бы ты ни хотела – да.

Она смеется мне в губы и запускает пальцы под футболку. Кончики легко пробегают по животу, а потом движения становятся жадными. Вот это мне нравится больше всего. Она трогает меня так, будто пытается запомнить форму моего тела. А я хочу выжечь ее тело на внутренней стороне век.

Я не могу быть нежным. Слишком сильно нуждаюсь в ней, слишком все внутри натянуто. Большие пальцы становятся такими же жадными, как ее, – хватают, сжимают мягкую плоть на бедрах.

— Мне нравится эта часть, — хрипло говорю я. — Мне вообще можно это говорить?

Она снова смеется, и этот звук легким воздухом скользит мне в горло.

— Да, Тристан, — она мягко царапает ногтями мою грудь. — Можно. Тебе не нужно спрашивать разрешения.

— Перестань надо мной смеяться, — мягко ворчу я.

На самом деле я хочу сказать: никогда не переставай надо мной смеяться.

Она фыркает, будто прекрасно понимает, что я вовсе не хочу, чтобы она прекращала. Я втягиваю ее нижнюю губу в рот. Руки с бедер скользят выше по талии, находят плавный изгиб под одеждой. Она дрожит. Из горла вырывается звук. Такой, будто все это одновременно причиняет боль и необходимо ей для жизни.

Я прекрасно ее понимаю.

Ее руки блуждают по мне, хватают, сжимают, вытягивают дрожь наружу. Такое чувство, будто я делаю это впервые в жизни. Будто солнечный свет растворяется у меня в крови.

— Тристан, — выдыхает она, наполовину умоляюще, наполовину болезненно, словно сама удивлена тому, насколько ей нравится происходящее, и не хочет, чтобы я останавливался. Она выгибается и тянется губами за моими, будто хочет сплавить нас воедино.

— Не переживай, — бормочу я. — Я не остановлюсь, пока ты сама не попросишь.

Два пальца проскальзывают под тонкую ленту ее бюстгальтера. Кожа невероятно мягкая. Особенно здесь – под подушечкой моего большого пальца, наверняка слишком грубой. Или, судя по ее резкому вдоху, ровно настолько грубой, насколько нужно. Я провожу по нижней стороне груди, не отрывая взгляда от ее лица. Смотрю, как она смотрит на меня: зубы впились в губу, взгляд затуманен.

Этот момент кажется волшебством. Будто я только сейчас нашел то, что всегда должно было принадлежать мне.

— Тристан! — зовет чей-то голос.

Я уверен, что он мне мерещится. Реальны только Кэти, эта стена и луна над нами. Ее шелковистая кожа, тихие звуки желания и, лучше всего, то, как рядом со мной она никак не может перестать брать, брать и брать.

А я рядом с ней хочу только отдавать.

Я снова целую ее – дико, с открытым ртом. Она стонет мне в губы.

— Тристан! — снова тот голос. Теперь ближе.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Хочу продолжать. Хочу зайти настолько далеко, насколько она позволит, дать ей столько, сколько она захочет взять.

Это лучший поцелуй в моей жизни. Может быть, лучший из всех, что у меня когда-либо будут.

Эта мысль заставляет меня замереть. Я останавливаюсь. Мы тяжело дышим одним воздухом.

Какого хуя я творю?

Я неуверенно отступаю на шаг.

Веки Кэти тяжелые. Взгляд затуманен, пока она медленно не моргает. Кажется, я ее возбудил. Возможно, сильнее, чем думал. Мою лучшую подругу.

Вот как она выглядит, когда возбуждена.

Мысль раскаленной искрой проносится вдоль позвоночника. Волосы растрепаны. Грудь под толстовкой часто поднимается от неглубокого дыхания. Ресницы тяжелые, а губы восхитительно припухли. Она ни за что не смогла бы скрыть, чем только что занималась. Мне это нравится.

Блять.