Она была круглой. Идеальной круглой. Как будто кто-то начертил её циркулем, а потом вырубил все деревья, все кусты, все травинки, которые не попали в круг. В центре возвышался широкий курган, явно древний, поросший травой и обветренный за столетия зим в Новой Англии. В самом центре стоял пень. Вокруг него были выложены узоры из камней, от которых у меня разболелась голова, когда я попыталась их рассмотреть. Не кельтские, как мне показалось. Древнее.
Древнее, чем многое другое.
Воздух здесь был другим. Тяжелым. Как промежуток между вдохами. Как мгновение перед громом.
— Что это за место? — тихо спросил я.
— Подожди, — снова сказала Сара. — Она скоро придет. Уже почти стемнело.
— Кто она?
Но Сара не ответила. Она просто стояла на краю поляны и смотрела на курган, словно чего-то ждала. А потом я услышал это.
Движение. Кто-то пробирался сквозь заросли с противоположной стороны. Судя по звуку, это был кто-то молодой. Но звук был какой-то механический. Как будто это был велосипед или тележка. И тут я понял, в чём дело: из-за деревьев на дальнем краю поляны появилась девушка лет семнадцати с длинными тёмными волосами, ниспадающими на плечи. У неё была бледная кожа, и одета она была как обычный подросток: джинсы, кардиган, кроссовки. В такой одежде любой американский подросток пошёл бы в школу. Ничего особенного. Вот только она сидела в инвалидном кресле, и сама его толкала. Она осторожно подкатила кресло к краю поляны с курганом и аккуратно поставила его на землю, как будто делала это каждый день. Затем она выпрямилась и встала с кресла. Её ноги дрожали, это было заметно даже с другого конца поляны. Они тряслись так, словно не привыкли выдерживать вес тела.
А потом она начала танцевать.
Но назвать это танцем было бы неправильно. Это было слишком нарочито. Слишком выверено. Каждое движение имело смысл. Каждый шаг был частью какого-то узора. Она раскачивалась, кружилась и выполняла движения, которые выглядели как хореография, но были древнее любой хореографии, и в воздухе не звучала ни одна нота.
Это был ритуал.
— Что за черт, — выдохнул я.
— Ее зовут Бриттани, — тихо сказала Сара, стараясь говорить так, чтобы ее не услышали на поляне. — Ей семнадцать. Два года назад у нее был рак. Четвертая стадия. Терминальная. Врачи дали ей три месяца. А потом в один прекрасный день она просто… не умерла. Рак перешел в стадию полной ремиссии. Просто исчез. Невероятное выздоровление. Медицинское чудо. Вот только она больше не могла ходить. Компромисс, сказали они. Ноги ее не слушались. Парализованы ниже пояса. До конца жизни она будет прикована к инвалидному креслу.
— Но теперь она ходит, — сказала Девятка.
— Нет, она танцует. Каждый вечер, — продолжила Сара. — С наступлением сумерек. Ровно час. Она может ходить. Она может танцевать. И она должна. Она должна приходить сюда, к этому кургану, и танцевать для них. Если она этого не сделает…
— Нет, она танцует. Каждый вечер, — продолжила Сара. — С наступлением сумерек. Ровно час. Она может ходить. Она может танцевать. И она должна. Она должна приходить сюда, к этому кургану, и танцевать для них. Если она этого не сделает…
— Если она этого не сделает, то что?
— Рак вернется. — Голос Сары звучал ровно. Безэмоционально. Как будто она перечисляла факты, чтобы не чувствовать их. — Через несколько минут. Я видела медицинские записи. Сьюзен тоже их видела. Это не метафора. Это не психология. Если Бриттани не будет танцевать, рак вернется, и она умрет через несколько недель.
Я смотрел на девушку, танцующую на поляне. На Бриттани, выступающую перед невидимой для меня публикой. Она двигалась по траекториям, которые казались древнее, чем сама память. Ее лицо ничего не выражало. Она не была ни радостной. Ни грустной. Просто… пустой. Как будто мысленно она была где-то в другом месте, пока ее тело делало то, что было необходимо для выживания.
— Как давно это происходит? — спросила Девятка.
— С Бриттани? С тех пор, как у нее наступила ремиссия. Каждый вечер она приходит сюда и танцует. Не пропустила ни одной ночи. Не может пропустить ни одной ночи. — Сара сжала кулаки. — Но Бриттани не первая. Это происходит уже четыреста лет. С момента основания. С тех пор, как первые поселенцы заключили сделку.
— Сделку с кем?
— С фейри, которые жили здесь до людей. До основания колонии. До того, как на эту землю ступила нога европейца. — Сара наконец посмотрела на нас. — Гэллоуз-Хилл заключил сделку. Процветание в обмен на плату. Здоровье в обмен на жертву. Город процветает, люди здоровы, богаты и счастливы, а в обмен на это каждые семь лет фейри забирают кого-то молодого. Кого-то здорового. Кого-то, кого любит город. Такова цена. Такова была цена всегда. А Бриттани…
Она не закончила. В этом не было необходимости. Я смотрел, как Бриттани танцует, как ее движения становятся все более резкими и отчаянными, словно она пытается угодить публике, которой никогда не угодишь.