– Дотянут до нас, – сказал Басов. – Обратно на своих – уже вопрос.

Следующим был «Самарканд».

Водяной буксир шел от перерабатывающего узла у южного лунного полюса. Вез лед после очистки, сервисные картриджи, мембраны, регенерационные реагенты. Масса воды в баках – восемнадцать целых шесть десятых тонны. Стыковочная механика была у него штатная; беда начиналась дальше, в сервисной части, где старые грузовые серии любили свои собственные обходы, рукояти и переходы.

Лада задержала взгляд на строке с грузом. Вода.

Не спасение само по себе – просто масса в правильном месте. Иногда в космосе этого уже достаточно, чтобы расчет начал разговаривать другим тоном.

– «Самарканд» просит любой порт, – сказал Басов. – И предупреждает: автоматику согласования не переоценивать.

– Это хорошо.

– Что именно?

– Что предупредили.

Третьим шел пакет «Медеи». Он был худшим.

Модуль медицинской эвакуации сам по себе держался штатно. Но пациент внутри находился на экстракорпоральной поддержке после тяжелой клеточной терапии. Иными словами, это был человек, которого нельзя просто засунуть в аварийный скафандр, пнуть в направлении люка и сказать: шевелитесь быстрее, у нас буря.

Кроме того, один из их контуров удаления углекислого газа уже деградировал. Пока не катастрофически. Но в режиме изоляции, без возможности опереться на внешние ресурсы, «Медея» быстро превращалась из медицинского корабля в богато оснащенную ловушку.

Лада молча свела три окна в одно и посмотрела на картину целиком.

Три корабля. Три разных набора оборудования. Три разных набора обходных процедур. Один спасательный узел, который официально должен был обеспечить семь человек, а не десять. И над всем этим – солнечный фронт, которому не было никакого дела до сертификационных формулировок.

Басов открыл общий канал:

– Центр, «Перевал–3». Подтверждаем: общий персонал после приема – десять. Гарантированно закрываемых мест по штатному укрытию – семь. «Медея» требует опоры на внешние ресурсы, отдельное пережидание нежелательно. Просим приоритетное решение.

Ответ пришел не сразу.

На Земле сейчас наверняка делали все правильно: собирали данные, вытягивали дополнительные модели, звали профильных операторов по радиации, по медицине, по стыковке, по бортовым системам. Ни один из них не хотел ошибиться. И каждый в отдельности был, вероятно, хорошим специалистом.

Но космос не любит, когда ответственность делят на слишком много хороших специалистов.

Лада открыла схему «Лиры». Пустые секции защиты.

Разомкнутый коллектор.

Старая разводка аварийной сервисной перемычки, которую при последних модернизациях решили не снимать – не потому, что она была нужна каждый день, а потому, что такие вещи снимают только люди, ни разу в жизни не пережидавшие плохую бортовую ночь.

А еще – вода на «Самарканде».

Ее мысль раскрылась наконец полностью.

Она даже не сразу заговорила – сначала проверила сама себя, как проверяют абсурдную на вид, но технически честную догадку.

Вода – лучший пассивный запас массы из того, что уже летит к ним.

Если поставить буксир по горячему сектору и перераспределить часть воды в секции защиты «Лиры», можно вернуть модулю хотя бы часть смысла как укрытию.

Если одновременно заставить «Луч» отдать плотные контейнеры с образцами на наиболее экспонированную стенку внутреннего объема, получится еще несколько сантиметров эквивалента массы там, где сейчас воздух и красивая картинка.

Если заставить станцию, «Медею» и два пришедших корабля работать не порознь, а в режиме перекрестной поддержки среды, пациент и врач не будут отдельной умирающей системой.

Если.

Если. Если. Если.

На борту слово «если» всегда означает: хорошая идея, за которой прячется целая бригада практических проблем.

Но другой идеи у нее пока не было.

Экран связи вспыхнул входящим с «Луча».

– «Перевал», это Мареев. Подтвердите окно на северный.

Голос был знаком. Лада даже не сразу вспомнила откуда – прежде чем узнала интонацию, в которой еще оставалось немного того пилотского превосходства, с каким люди, привыкшие лично управлять опасностью, порой говорят с системщиками.

Илья Мареев.

Они пересекались шесть лет назад на наземном цикле разбора по аварийной маркировке. Он тогда был уже в летной программе и очень уверенно объяснял, что человеку на борту нужны не «детские тактильные подсказки», а здравый смысл и нормальная подготовка. Лада в тот день ничего ему не ответила. Просто через два года ее комплект тактильной маркировки вошел в обязательный стандарт для спасательных объемов.

Сейчас в его голосе не было ни превосходства, ни желания спорить. Только рабочая усталость.

– «Луч–7», северный вам подтвержден, – ответил Басов. – Заход жесткий, аккуратно по относительной. У нас впереди плотная очередь.

– Понял. Что по приему?

Басов на секунду посмотрел на Ладу. Та уже знала, что соврать не удастся.