Это тоже была привычка. На длинной смене в космосе организм учился угадывать бортовые сутки не по свету и не по тишине – света тут бывало слишком много или слишком мало, а тишины не было никогда, – а по ритму станции. Где-то в служебном модуле ровнее шелестели вентиляторы ночного режима. На стенке отсека чуть чаще щелкал термоконтур. Насос водяной защиты давал длинную паузу между импульсами. И сквозь сон тело уже знало, что через полминуты в общем канале мягко прозвучит подъем.

Сигнал прошел по станции без музыки. Лада никогда не любила музыку вместо команды. Музыка на Земле означала чье-то настроение. На борту она значила только то, что оператор внизу решил добавить в твой день чужую интонацию.

Она расстегнула ремни спального мешка, вытолкнула себя из ниши и на автомате поймала стопой нижний поручень. Не потому, что было трудно. Просто за месяцы работы тело отучалось от лишних движений. Ненужный разворот – это минус несколько секунд. Ненужный толчок – это удар плечом в косяк, а дальше плавающий планшет, улетевшая ручка, раздражение, которое потом все равно придется гасить. В невесомости хорошая работа начинается с экономии движений.

В центральном коридоре уже горел «утренний» свет – чуть холоднее ночного, без синевы. По стенке, которая на Земле считалась бы потолком, шла тонкая зеленая строка суточной циклограммы. Подъем. Быстрый медконтроль. Проверка газового состава. Сверка по бортовой телеметрии. Утренний сеанс с Центром. После него – задачи первой половины смены.

Басов, как всегда, уже был на ногах и, как всегда, выглядел человеком, который еще не решил, рад он этому или нет. Командир узла висел у кухонного блока, закрепив голени в мягких петлях, и пытался одновременно смотреть в планшет, пить кофе из пакета и глазами искать, куда делась насадка на подогреватель.

– Она у тебя под локтем, – сказала Лада.

– Не может быть, – ответил он с сонным достоинством, не глядя. – Я бы заметил.

– Ты на ней стоишь.

Басов оттолкнулся, посмотрел вниз, увидел насадку, тихо хмыкнул и приклеил ее на липучку.

– Утро, Ершова.

– По регламенту – да.

– Знаешь, что я в тебе ценю? Ты никогда не даешь человеку шанс проснуться в иллюзиях.

Лада закрепила запястье в ремешке у медицинской панели и сунула палец в датчик. Кислород в крови, пульс, артериальное. Станция снимала биометрию с тем равнодушием, с каким хороший бухгалтер принимает авансовый отчет: без сочувствия, но тщательно. Потом Лада машинально открыла быстрый контроль среды: парциальное давление углекислого газа, влажность, температура. Не потому, что ждала сюрприза. Просто станция прежде всего разговаривала с человеком воздухом.

На «Перевале–3» их было двое уже пятьдесят шестые сутки. Формально – мало. По факту – ровно столько, сколько требовалось спасательному узлу, если тот работает как задумано и никому в конкретный день не нужен. У станции не было науки, как на больших орбитальных комплексах, не было длинных экспедиций, о которых снимают фильмы, и не было туристов, ради которых на Земле любят говорить слово «будущее» особенно красивым голосом. «Перевал–3» стоял в цислунном коридоре для другой задачи: принять, дать укрытие, дотянуть, перевязать, перегнать, переждать бурю, подменить фильтр, стать ничьим домом, пока не придется ненадолго стать домом всем.

Три модуля, сервисный узел, ферма связи, два внешних порта, один старый ворот, который по документам давно следовало заменить, но который, по личному мнению Басова, еще переживет половину докладчиков из проектного офиса.

Большую часть года «Перевал–3» жил в автономии, а люди приходили в него окнами напряженного трафика, инспекций и периодов повышенной солнечной настороженности. Станцию проектировали так, чтобы она могла долго обходиться без постоянного человеческого голоса, но плохо переносила одну вещь – одновременную нештатку сразу с нескольких направлений.

Станция не висела между Землей и Луной так, как это любили рисовать в школьных учебниках. Она шла по своей высоко вытянутой траектории, то поднимаясь, то проваливаясь в невидимой геометрии поля, где расстояния измерялись уже не привычкой глаза, а временем, топливом и окном спасения. С Земли это выглядело изящно. Изнутри – как бесконечная работа по удержанию всех параметров там, где им положено быть.

Утренний контроль занял двенадцать минут.

Лада сверила газовый состав по двум независимым каналам, прогнала тест обратной продувки на сорбционном блоке, отправила в журнал небольшое отклонение давления на входе третьей линии – не авария, просто возраст насоса начинал разговаривать стариковской хрипотцой. Потом открыла бортовую циклограмму.

На первую половину смены ей досталось сразу три задачи, и все три раздражали.

Первая – перестановка тактильных меток по коридору «Лиры». Вторая – проверка светового маршрута в гостевом секторе. Третья – подготовка отчета для делегации, которая должна была подойти через неделю с лунного транспортного кольца.

Делегация, съемочная группа и «обзорная сессия». Лада могла мириться с чем угодно, кроме слова «обзорная». Оно всегда означало, что кто-то на Земле собирается изучать космос через людей, которым потом надо будет убирать за ним недоделанную работу.

– У тебя опять лицо человека, который хочет объявить войну дизайну, – сказал Басов.

– Не дизайну. Неуместности.

– Это уже философская статья.