Пост не проектировали как зал для совещаний. Он был просто узлом, где сходились каналы станции: бортовая сеть, навигация, жизнеобеспечение, связь с Землей, внешние порты, сервисные шины. Отсюда можно было быстро добраться и до северного стыка, и до южного, и до сервисного колодца. Здесь было удобно работать. А все, что удобно работать, на орбите рано или поздно начинают использовать и для разговоров, которые никто не хотел бы вести в другом месте.

Мареев закрепился в боковых петлях, отщелкнул шлем от пояса и аккуратно посадил его на магнитный держатель. Молодой пилот «Луча» остался у входа, как люди его возраста остаются на границе старшего разговора, хотя уже понимают, что орбита не признает деления на «взрослых» и «невзрослых», когда дело дошло до аварийного режима. Специалист по образцам – невысокая, коротко стриженная женщина с кейсом, который она так и не выпустила из рук, – устроилась под экраном радиационного прогноза и только тогда пристегнула кейс к кольцу под поручнем.

На втором экране уже висел канал «Самарканда». Рахим Саидов выглядел ровно так, как и должен выглядеть человек, годами перегоняющий грузы через цислунную трассу: кожа темнее станционного света, широкие кисти, спокойный взгляд, в котором любая непредвиденность сначала измерялась, а не переживалась. За его плечом мелькал Арсен – худой, костистый, с тем типом движения, который бывает у техников, никогда не дающих инструменту уйти в свободный полет. На третьем экране, чуть ниже, стояла Мира Тан. Она говорила негромко, но каждый ее ответ звучал так, будто был заранее отсортирован на «нужно сказать» и «не имеет права отнимать время».

Басов не вводил их в ситуацию длинно. На борту длинные вводные любят только те, кто находится от проблемы дальше, чем прилично.

– Быстро по состоянию, – сказал он. – По старшинству не аварии, а времени. «Луч».

Мареев кивнул один раз.

– Правый пакет ДПО умер полностью, – сказал он. – На левом держим ориентацию, но он работает несимметрично, приходится подыгрывать маховиком и корректировать вручную. Топливо на честном слове. До вас дошли. После фронта – только при внешней помощи или после ремонта. Гермообъемы живые. Контур удаления CO2 штатный. Электропитание без проблем.

– Повреждения по корпусу?

– Нет. Было два рывка по траектории, но металл чистый.

– Груз?

Мареев чуть повел плечом, и Лада поняла, что вопрос ему не нравится не из-за важности, а из-за контекста. Когда человека спрашивают про груз в час, когда на станции считают защищенные места, он очень быстро понимает, на каком именно этаже реальности теперь находится его работа.

– Двенадцать контейнеров образцов. Из них четыре повышенной плотности, реголит и базальты. Два криобокса. Все закреплено.

– Массой?

Ответила не Мареев, а его специалистка:

– Четыре плотных – по сорок три килограмма каждый. Остальные легче.

– Хорошо, – сказала Лада раньше, чем успела подумать, не слишком ли быстро выдает свое намерение.

Мареев перевел на нее взгляд.

– Это «хорошо» в каком именно смысле?

– В практическом.

– Ненавижу, когда инженеры отвечают так.

– Зато потом чаще живут.

Басов не дал разговору разойтись.

– «Самарканд».

Рахим не стал тратить секунды на формальности.

– Вода – восемнадцать целых шесть. Баки сегментированы, бортовой каркас исправен. Давление в контуре груза штатное. Регенерируемые аминовые кассеты S–4 – шесть штук. Мембраны – четыре комплекта. Механический стык штатный. Дальше начинаются наши грузовые привычки, которых ваша новая автоматика не любит. По людям – двое, без медограничений.

– Быстро отдать воду сможешь? – спросила Лада.

Рахим посмотрел на нее без удивления, будто уже ожидал этого вопроса.

– Смотря сколько и куда. Через сервисный манифолд – до ста двадцати килограммов в минуту, если обе линии заведем. Но на вашу новую станционную арматуру напрямую не сяду.

– Не сядешь, – согласилась Лада. – Сядешь через старый переход.

– Если он у вас еще есть.

– Если съемочная группа не превратила его в учебное пособие, есть.

Впервые за все время Рахим едва заметно улыбнулся.

– Тогда воду дам. Но целиком не снимайте. Буксир без массы на борту по продольной оси станет нервный, а мне потом еще жить.

– Никто не просит героизма, – сказала Лада. – Нам нужен слой, не подвиг.

– Хорошо сказано, – пробормотал Басов. – «Медея».

Мира открыла пакет данных прямо на общем экране, чтобы не тратить время на слова, которые цифры все равно скажут точнее.

– Пациент в капсуле поддержания, гемодинамика стабильна. Переносить можно только через жесткий туннель, без встрясок и без размыкания комплекса больше чем на двадцать семь секунд. Наш основной медицинский контур живой. По станции – второй адсорбер удаления CO2 не держит емкость, деградация после вчерашнего цикла регенерации. На трех людях в изоляции у меня безопасного времени час сорок, дальше будет плохо.

– Насколько плохо? – спросил Басов. Мира не отвела взгляд от него.

– Настолько, что я предпочла бы не демонстрировать вам это на практике.

– Понял.