Я смотрела на хозяйку дома и ловила себя на странной мысли: сейчас, без своей театральной показушности, она казалась мне совсем другой. Да, в ней оставалась какая-то дистанцированность и врожденная высокомерность женщины, которая никогда не знала нужды, но в ней не было зла. Она действительно любила этот сад.

— Принеси мне чай, Есения, — мягко попросила она, присаживаясь в одно из ротанговых кресел, стоявших у пруда. — В белом фарфоровом чайнике. И две чашки.

Я поспешно кивнула и с облегчением выскользнула из оранжереи. Тишина коридора показалась мне спасением. На кухне я быстро отыскала нужный сервиз с помощью Марты — тончайший, почти прозрачный фарфор с золотой каемкой, она же заварила и ароматный травяной чай, а я с максимальной осторожностью понесла поднос к Елене. Мои руки слегка дрожали, я так боялась разбить эту невероятно дорогую посуду.

Вернувшись в оранжерею, аккуратно поставила поднос на низкий столик между креслами. Налила чай в чайник, расставила чашки и уже собиралась тихо уйти, сделав шаг назад, как Елена остановила меня движением руки.

— Останься, — властно произнесла она. — Присаживайся. Выпьем чаю вместе.

— Но… Анна Николаевна сказала, что… — замялась я.

— Я ведь сама прошу тебя составить мне компанию, — мягко прервала меня Елена, указывая на соседнее кресло. — Садись.

Молча, стараясь не шуметь, я опустилась на край кресла. Мое тело было напряжено. Я сидела, выпрямив спину, и смотрела на пар, поднимающийся от чашки.

Елена сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

— Я сама привезла большинство этих орхидей из поездок, — негромко начала она, глядя куда-то сквозь меня. — Из Таиланда, из Южной Америки. Многие не верили, что они приживутся здесь, в нашем климате. Но если дать им достаточно тепла и заботы, они способны адаптироваться к любым условиям. Совсем как люди, правда?

Я молча слушала её монолог. Она рассказывала о своих путешествиях, о своих других увлечениях, которые давно забросила. Это было очень странно и непривычно. Наконец она допила чай, изящным движением поставила чашку на блюдце и поднялась.

— Спасибо за компанию, Есения, — её голос снова приобрел легкую прохладу. — Убери, пожалуйста, посуду. И продолжай работу, у тебя хорошо получается.

Она ушла, оставив меня наедине с непонятным чувством внутри. С одной стороны, я была тронута её доверием, а с другой — это лишь сильнее подчеркивало мою изоляцию. Я была для неё безопасным слушателем именно потому, что мой голос здесь ничего не значил. За весь свой долгий рассказ она ни разу не спросила меня о чем-либо, просто делилась событиями из жизни и своими мыслями.

Я принялась собирать чашки на поднос, когда стеклянная дверь оранжереи снова распахнулась, но в этот раз с такой силой, что стекла слегка зазвенели. В помещение вошел Леон. За его спиной маячили двое его друзей — такие же шумные подростки с надменными лицами. В руках у одного из них был мяч.

— О, глядите-ка! Ты же новенькая внучка прислуги, да? — Леон остановился, засунув руки в карманы свободных спортивных брюк. На его лице играла неприятная усмешка.

Я замерла, сжимая в руках фарфоровое блюдце. В памяти всплыли предупреждения Лизы и бабушки: «Леон — это беда. Держись от него подальше».

— Я с тобой разговариваю, глухая! — Леон сделал шаг ко мне, его друзья загоготали за его спиной. — Принеси нам попить. Быстро.

Я изо всех сил старалась сохранять спокойствие, как причитала бабушка. Опустила глаза, стараясь не смотреть на него.

— Я… я должна убрать посуду Елены Александровны, — тихо произнесла я. — Извините.

— Извините? — Леон издевательски перекривил мой голос. — Слышали, пацаны? Она извиняется. Послушай меня, приживалка. Ты здесь никто. Твоя бабка вылизывает этот дом, и ты будешь делать то же самое. Если я говорю принести пить — ты бросаешь свои чашки и бежишь выполнять. Поняла?

Он подошел вплотную, протянул руку и намеренно, резко толкнул поднос, который я держала. Я не успела среагировать. Посуда соскользнула с гладкой поверхности. Грохот разбивающегося сервиза показался мне оглушительным взрывом. Осколки некогда прекрасных чашек веером разлетелись по гравию, смешиваясь с пролитым чаем.

Друзья Леона разразились громким хохотом.

— Ой, какая жалость! — Леон прижал руки к щекам. — Мамочкин любимый сервиз. Ну ты и безрукая корова. Что, бабка не научила тебя держать поднос?

Внутри меня поднялась волна ярости. Я сжала кулаки, тяжело дыша, готовая высказать этому избалованному ублюдку всё, что о нем думаю. И плевать на последствия.

— Что здесь происходит?! — раздался резкий выкрик.

В оранжерею влетела Анна Николаевна. Её лицо было перекошенные, глаза округлились при виде осколков на полу.

— Леон, дорогой, что случилось? Ради бога! — бабушка подскочила к нему, заискивающе заглядывая в глаза, и у меня внутри всё перевернулось от омерзения к этой сцене. — Она совсем девчонка! Я всё уберу, иди в комнату Есения!