Прошли четыре года. Четыре года, за которые этот особняк превратился из моей личной тюрьмы в мой тренировочный полигон, где я выковывала саму себя. Сегодня мне исполнилось восемнадцать. День совершеннолетия, который казался мне в тринадцать лет недостижимой, почти мифической вершиной, наконец-то наступил.

Я лежала в постели, слушая, как ноябрьский дождь мерно барабанит по стеклу. В комнате было темно, лишь тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в зашторенном окне. И вспоминала ту маленькую, запуганную девочку, которой я была, когда впервые ступила на эту территорию. Сегодня я уже была совсем другая Есения: с прямой спиной, ледяным спокойствием в глазах и сердцем, которое за эти годы научилось биться ровно даже в моменты самой острой опасности. Я не просто выжила — я стала той, кого невозможно сломить.

Моя жизнь в школе была настоящей войной. Богатые дети оказались акулами, чувствующими «запах прислуги» за версту. Первые два года я часто вечерами рыдала в подушку от их подлости, от того, как они портили мои учебники, как шептались за спиной, как специально подставляли меня перед учителями. Но потом я изменилась. Я поняла: чем больше я демонстрирую боль, тем сильнее они бьют. И я перестала показывать что-либо. Я отрастила «броню» из сарказма, показного спокойствия и абсолютного безразличия. Если меня пытались унизить, я смотрела прямо в глаза, не моргая, до тех пор, пока человек не чувствовал себя неловко. Я стала изгоем, но изгоем, которого боялись тронуть. Это был мой первый урок контроля над собственной жизнью и эмоциями.

Леон был особым испытанием. Когда Артур уехал, он решил, что теперь является моим полноправным хозяином. Первые месяцы были адом. Я помню вечер, когда он загнал меня в угол в библиотеке, угрожая сжечь мою книгу и запереть в подсобке. Тогда я не заплакала. Я взяла тяжелый бронзовый пресс для бумаг, посмотрела ему прямо в глаза и произнесла тоном, от которого у него в миг перекосилось лицо:

— Попробуй, Леон. Но помни, если ты меня коснешься, я сделаю так, что об этом узнает весь город. У меня нет ничего, и терять мне нечего, зато у тебя есть фамилия семьи, которую ты так любишь марать своими выходками. Давай решим, что для тебя дороже — твое минутное развлечение или твое положение в этом доме и репутация родителей?

Леон был трусом. Он был силен, пока видел во мне жертву. Как только я перестала ею быть, его атаки стали слабеть, а потом и вовсе сошли на нет. Через два года после отлета Артура он сбежал учиться за границу, уставший от требований родителей «стараться и быть достойным».

А в след за ними поместье покинули и родители, навсегда поселившись в доме в Италии. И лишь изредка появлялись тут вместе с сыновьями. За последние два года вся семья Александровых в полном составе собиралась в поместье всего пару раз, и эти визиты напоминали набеги урагана — шумные, стремительные и не длящиеся дольше пары суток. В такие дни особняк на мгновение оживал, наполняясь гулом голосов и запахом дорогого парфюма, но я открыто игнорировала присутствие братьев, виртуозно исчезая из их поля зрения в те самые секунды, когда они переступали порог. Я выработала безупречный инстинкт самосохранения: уходила в дальние фланги сада, закрывалась в библиотеке или просто пережидала их визиты в цокольном этаже, делая вид, что полностью поглощена учебой.

Однако, вопреки собственному решению стереть их из своей жизни, я не смогла отказать себе в слабости наблюдать за ними издалека. Каждый раз, когда во дворе раздавался рев мотора спортивной машины Артура, я подходила к окну своей комнаты, скрываясь за плотной тюлевой занавеской, и смотрела. Из этой безопасной точки я наблюдала за тем, как разительно менялся Артур. За эти годы он окончательно перестал быть подростком. Он возмужал, вырос, его плечи стали еще шире, а походка приобрела неторопливую, ленивую уверенность, которая выдавала в нем мужчину, привыкшего повелевать. Резкая линия подбородка, упрямо сжатые губы, широкие плечи — он становился очень привлекательным, и от одного взгляда на него мое сердце предательски ускоряло свой бег.

Но эта привлекательность больше не вызывала во мне трепета. Внутри меня, прямо под ребрами, крепла концентрированная ненависть. Я смотрела на него сквозь стекло и помнила каждую секунду его лжи. Он не сдержал слова. Он обещал, что меня никто не тронет, обещал защиту, и не смотря на все обещания оставил меня один на один с жестокостью его младшего брата. Каждое издевательство Леона, каждое унижение в школе — всё это было на совести Артура, который так легкомысленно бросил мне свое «даю слово». Эта обида росла во мне, как сорняк, выжигая любые другие чувства и вызывая стойкое, почти физическое отторжение при одной только мысли о нем. Он был красив и богат, но для меня он оставался главным лжецом, чьему слову я больше никогда в жизни не поверю.