Затем я прошла в свою комнату. Мой письменный стол, разбросанные тетради, постеры с любимыми рок-группами на стенах. Всё это казалось мне чужим, принадлежащим какой-то другой девочке, которая умерла вместе с родителями на той трассе. На кровати сидел мой старый плюшевый медведь с давным давно оторванным ухом. Подошла, взяла его в руки и прижала к себе, утыкаясь носом в его изрядно потрепанный мех. Он пах родным домом.

Я опустилась на колени прямо у кровати и разрыдалась. Громко, навзрыд, не сдерживая больше ту боль, которую так долго копила в себе под холодными сводами особняка. Я плакала по утерянному раю, по воскресным утрам, по маминым объятиям и папиным глупым шуткам. По миру, который разрушился в один миг и который больше никогда, ни при каких обстоятельствах не вернется.

Бабушка тихо вошла в комнату. Она не стала меня обнимать — не уверена, что она вообще умела этого делать — просто села рядом со мной на пол. Её ладонь легла на мою дрожащую спину, и затем медленно, успокаивающе погладила меня, пока мои всхлипы не стали тише.

— Поплачь, — тихо, со скрытой грустью произнесла она, и я впервые услышала, как дрожит её собственный голос. — Поплачь. Нам обеим нужно это выплакать.

Мы просидели в этой пыльной, заброшенной квартире несколько часов. Это посещение принесло мне разрывающую грусть, но вместе с тем и странное облегчение. Мое прошлое не исчезло. Оно было здесь, запертое на замок. И это дало мне силы вернуться обратно в особняк Александровых. Теперь я знала, ради чего должна быть сильной. Ради этого пыльного, теплого уголка, который однажды снова станет моим настоящим домом.

Когда мы вернулись из нашей квартиры в поместье, я ожидала, что меня снова накроет волна тоски. Но, к моему удивлению, этого не произошло. Наоборот, внутри словно разжалась какая-то тугая, ржавая пружина. Мои слезы, пролитые на полу в старой детской, смыли боль, которая мешала мне дышать все это время.

Боль не исчезла совсем — глупо было бы надеяться на такое чудо. Она просто изменилась. Я даже наконец-то смогла смотреть на фотографии родителей в телефоне не с желанием закричать от несправедливости, а с грустной улыбкой. Начала вспоминать их голоса без спазмов в горле, которые парализовали меня раньше. Я медленно, шаг за шагом, училась жить заново в этой новой реальности.

Тем временем лето катилось к закату, незаметно перешагнув порог августа. Воздух стал суше, по вечерам в саду пахло прелой травой, а солнце опускалось за горизонт всё раньше, окрашивая небо в багровые тона.

В начале августа я решилась на отчаянный шаг. Мне жутко захотелось вырваться из этого особняка хотя бы на один день, чтобы почувствовать себя нормальным подростком. Поэтому я подошла к бабушке в её кабинете, когда она заполняла отчеты по расходам на продукты.

— Бабушка, — тихо начала я, переминаясь с ноги на ногу у двери. — Полина звала меня к себе в гости. С ночевкой. Можно мне поехать? Всего на один день. Я сделаю всю свою работу заранее, обещаю.

Анна Николаевна оторвала взгляд от бумаг. Её строгие глаза долго изучали мое лицо, словно взвешивая все «за» и «против». И я уже ожидала отказа. Но бабушка лишь тяжело вздохнула и аккуратно закрыла папку.

— Хорошо, Есения, — негромко произнесла она. — Ты хорошо трудилась весь июль, и Марта тебя хвалила за помощь. Я отпущу тебя. Но при одном условии: сама отвезу тебя к Полине. Мне нужно убедиться, что ты будешь в безопасности.

Я едва не запрыгала от радости, но сдержалась, лишь благодарно кивнув:

— Спасибо, бабушка. Спасибо большое.

На следующий день, собрав свой старый рюкзак, я села в служебную машину. Дорога до города пролетела незаметно. Бабушка молчала, сосредоточенно глядя на дорогу. Мы припарковались у типичной кирпичной девятиэтажки, где жила Полина. Бабушка поднялась со мной на этаж, поздоровалась с мамой Полины, вежливо, но сухо обсудила время моего возвращения и, погладив меня по плечу на прощание, уехала.

Как только дверь квартиры закрылась за бабушкой, Полина с визгом бросилась мне на шею.

— Сеня! Ты приехала! Настоящая, живая! — она кружила меня по крошечной прихожей, и я не могла сдержать счастливого смеха.

Этот день стал для меня настоящим глотком чисто подростковой жизни. Мы с Полиной весь день бродили по городу. Ели дешевое мороженое в стаканчиках, сидя на скамейке в парке, болтали обо всем на свете, смеялись над прохожими и глупыми шутками. Вокруг нас текли толпы обычных людей, шумели машины, звенели трамваи — и этот шум казался мне самым прекрасным звуком на свете после мертвецкой тишины особняка. Затем зашли в кинотеатр на какую-то дурацкую комедию, купили огромное ведро попкорна и хохотали до слез над нелепыми шутками героев. Я ловила себя на мысли, что впервые за несколько месяцев мне не нужно оглядываться по сторонам, не нужно контролировать каждый свой шаг и жест. Я просто гуляла со своей лучшей подругой.