Именно поэтому я вызвалась решить вопрос с документами. Мне необходимо было вырваться из реабилитационного центра и посмотреть на жизнь людей извне.

Я застряла.

Я давно это поняла, но лишь вчера ощутила физически. Я застряла. В своем кабинете, на вечных занятиях, в комнате душного реабилитационного центра. В какой-то степени я тоже пациент. Только всех так или иначе выпишут, а меня нет.

***

Корпус встретил меня тишиной. В коридоре горит ровно половина ламп, мигая в конце у запасного выхода. На сестринском посту дежурит Марина — рыжая веселушка с вечно распухшим от недосыпа лицом. Медсестрам тут тоже порой приходится непросто.

— Ты чего так поздно? — спрашивает она, подняв глаза на секунду, и вновь утыкается взглядом в экран смартфона.

— Автобус не спешил, — говорю и прохожу мимо. Мне не терпится оказаться под струями воды в душе. В автобусе было жарко, и моя кожа нуждается в свежести.

Пробегаю в свою комнату, бросаю сумку на пол и, пока раздеваюсь, исследую знакомую обстановку.

Сколько я здесь живу?

Слишком долго, чтобы начать обрастать барахлом. Да только это не мой случай. У меня аккуратно застеленная кровать — одноместная, как и у всех остальных пациентов. Маленький шкаф, комод и тумба у подушки. Ничего больше.

Ничего, что бы говорило, что эта комната молодой женщины. Лишь больничная атмосфера и никакого намека на счастливое будущее.

На часах девять вечера, и я почти закончила с картами, что отложила еще с утра. Скоро проверка, а значит, бумаги должны быть в полном порядке. Не хватает пять карт, они в кабинете. Накидываю халат поверх пижамы и в коридор. По дороге замедляю шаг у поста. О самом главном забыла спросить Марину.

— Все были сегодня?

— Все, кроме твоего майора. — Марина наконец подняла голову. — Не вышел даже к ужину. Сказал, мол, не голоден, отстаньте.

Щурюсь. Злюсь. А точнее вспыхиваю в эту самую секунду. Вот же… ну я ему…

Быстрым шагом иду в свой кабинет. Включаю свет, щелкнув выключатель. Журнал посещения лежит на столе, раскрытый на сегодняшней странице, и напротив его фамилии — прочерк. Я замерла, глядя на эту черту. За три месяца он не пропустил ни одного занятия. Ни единого. Приходил с температурой, приходил после бессонной ночи. Приходил, падал на стул, стискивал зубы и делал. Даже когда огрызался. Даже когда молчал по три дня и отвечал односложно, глядя куда-то в стену.

А сегодня что, прочерк?

Я медленно закрываю журнал, аккуратно, почти нежно, словно укрываю спящего, и выхожу в коридор.

Мне надо бы пойти в комнату, допроверять карты, выпить чаю, разобрать сумку с покупками. Все это я собиралась сделать, но вместо этого я разворачиваюсь и иду по коридору в противоположную сторону.

Комната сорок два.

Дверь закрыта, но из-под щели внизу выглядывает тонкая желтая полоска света. Я стучу. Раз. Два. Тишина, а потом глухой голос, откуда-то из глубины комнаты:

— Открыто.

Я толкаю дверь, не успев подумать как следует, и замираю в дверях, намертво вцепившись в ручку.

Майор стоит ко мне спиной у старого шкафа. Вода на его теле еще не высохла — она блестит на широких плечах.

Полотенце на бедрах завязано небрежно, на один жалкий оборот. Ткань почти не держится, грозя соскользнуть вниз от одного неосторожного вдоха. Острые лопатки, позвонки и полоса свежего, еще розового рубца, будто тонкая, туго натянутая струна.

Он оборачивается.

И на одну секунду, ровно на одну, пока время застывает, я забываю, зачем пришла. Просто стою и смотрю, как он поворачивается всем корпусом, как капля воды сбегает по его шее и исчезает где-то ниже. В висках пульсирует. А в ушах — гул, оглушительный и громкий.

Улавливаю звук. Позади, в коридоре, Марина громко хохочет над чем-то с охранником, а потом мы встречаемся взглядом с майором. Секунда закончилась.

— Дверь закройте, — говорит он ровно. Почти безразлично.

И я закрываю. Но остаюсь стоять у двери, вжимаясь лопатками в холодное дерево. Руки в карманах казенного халата — это единственное, что сейчас держит меня прямо, не давая рухнуть на пол.

— Вы пропустили занятие, Евгений Павлович, — говорю куда мягче, чем собиралась.

— В курсе.

— А еще ужин…

— И что? — его вопрос звучит вызывающе. Он берет с полки чистую футболку, но не надевает. Сминает в сильной руке, как грязную, пропотевшую тряпку. И пока он это делает, я вижу все остальное. Правое плечо неестественно подтянуто вверх, будто он все эти дни пытался в одиночку удержать тяжелый груз. Смотрю на шею, трапецию справа.

Мой взгляд идет по нему сам, без спроса. Как по учебной карте анатомии, которую я вызубрила до тошноты. Старые шрамы, более свежие, мелкие.

Мой профессиональный взгляд, отточенный годами, ломается ровно на середине.