Я начала с разминки. Сначала — легкие, поглаживающие движения, чтобы согреть кожу. Масло оставляло на его спине темные, влажные полосы. Я работала предплечьями, вкладывая вес своего тела.

— Тут пахнет, как в кабинете психологической разгрузки, — говорит Евгений Павлович через пять минут.

— Это называется ароматерапия. Расслабляет нервную систему.

— У меня нет нервной системы. У меня есть устав и приказ, — и только он это сказал, как я надавила большим пальцем на точку у основания шеи. Он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Вот она, — слышу, как звонко звучит мой голос. — Точка входа.

— Больно, — рычит майор.

— Это не боль, Евгений Павлович. Это ваша жизнь отражена в мышцах. Постарайтесь не сопротивляться.

Я спускаюсь ниже, к широченным мышцам спины. Здесь он чуть мягче. Я работаю методично, сантиметр за сантиметром, разминая узлы, которые он копил годами. Двадцать лет в строю, бронежилет, экипировка, постоянный спазм от ожидания выстрела. Его тело рассказывает мне об этом.

— Мой первый пациент, — говорю я, просто чтобы заполнить тишину, которая вдруг стала слишком тяжелой, — был военным, мой отец. — Мои руки замирают на секунду, но я продолжаю, не давая ему возможности задать вопрос. — Он неудачно упал. Врачи говорили, что он сядет в инвалидное кресло до конца дней.

— И что? — голос из подушки звучит глухо.

— И то, что он орал на меня матом каждый раз, когда я приносила ему утку. Называл меня предательницей за то, что я заставляла его шевелить пальцами ног. Он ненавидел меня полтора года.

— А потом?

— А потом он встал. — Я перемещаюсь еще ниже. Мои ладони ложатся на его поясницу. Я чувствую каждый его позвонок. — Вы думаете, я не вижу, как вы на меня смотрите? — спросила я, надавливая на крестец.

— Я на вас работаю, доктор. Мне некогда смотреть.

— Врете. Вы смотрите на меня, как на врага. Будто я зла вам желаю, будто люблю мучить и получаю от этого удовольствие. Но это не так… — мой голос срывается.

И в этот самый момент я осознала, что никогда раньше не хотела доказывать свою значимость пациенту. Я просто работала, и мне было плевать на то, как на меня смотрят и смотрят ли. Но этот майор как-то по-особенному тронул мое сердце.

— Вы не правы. Я смотрю на вашу улыбку и восторг от того, что вы заставляете меня подчиниться. Вы эмоциональный наркоман, Яна Сергеевна. Вам нравится ломать людей об колено.

Кровь бросилась мне в лицо. Хорошо, что он лежал лицом в подушку и не видел, как я покраснела до корней волос.

— Мне нравится, когда пациенты выздоравливают, и ничего больше, — отрезала я, злясь на саму себя за дрожь в теле.

Перехожу к руке. К той самой руке. Беру кисть. Она тяжелая и горячая. Я начинаю разминать ладонь, разрабатывая каждый сустав. Надавливаю на ладонь.

— Сожмите, майор. — Простой приказ. Получилось раз, получится и второй.

Мышцы его предплечья напрягаются, и пальцы медленно, мучительно медленно сжимают мою руку. Слабо, неуверенно, но это было живое, осознанное движение. Он держит мою руку.

Я замираю. Его ладонь такая огромная, что мои пальцы полностью утонули в ней.

— Отпустите, — шепчу я негромко.

Он не отпускает. Наоборот, сжимает сильнее, и в этом невинном, терапевтическом касании отражается что-то темное, интимное. То, что я никак не могу себе позволить.

Я — доктор. Я ремонтирую сломанных людей. Я не в праве…

Дергаю рукой, и он не удерживает, позволяет мне вырваться. Мои пальцы горят огнем, как и лицо, как и все мое тело.

— Время вышло, — мой голос звучит хрипло. — На сегодня вы свободны.

Я резко поднимаюсь, буквально срываюсь с места. В четверг, в девять пятнадцать, — говорю на бегу и вылетаю из процедурной…

Спасаюсь бегством.

ВОЛЬНО, МАЙОР. Глава 3

Прогул

В городе пахнет бензином, мокрым асфальтом и чужой жизнью. Я вывалилась из душного автобуса на привокзальную площадь, поправила лямку сумки и на секунду зажмурилась от бьющего в глаза солнца.

Иду по городу и понимаю, что он не ждал меня. Ему плевать. Люди бегут по своим делам. Проходящий рядом мужик орет в телефон, женщина в ядовито-желтом плаще толкает коляску, из открытой двери кофейни валит густой сладкий пар. Все это слишком громкое, слишком быстрое, слишком цветное.

Я смотрю на улицу, а перед глазами всплывает картинка: майор на брусьях, лицо в профиль, зубы сжаты так, что челюсть ходит ходуном.

«Я не девочка, чтобы меня за ручку водить», — его любимая фраза.

Тут же улыбка ползет по лицу, но я не позволяю ей пробиться дальше. Неправильно это. Неправильно даже думать о нем, не говоря уже…

Киваю самой себе, соглашаясь с внутренним голосом, и думаю в тот же миг: сегодня он придет ровно в девять пятнадцать. Будет ждать у кабинета, пока я не приглашу на занятие. А я не приглашу. Мы столько времени провели вместе, столько было ругани, столько криков — мне нужна передышка.