Ломается, потому что полотенце слишком низко, а он слишком близко. Потому что я вижу, как у него поднимается и опускается грудь, и понимаю, что это не от упражнений. Потому что он не прикрывается, не просит меня выйти и закрыть за собой дверь, не прогоняет.

Он смотрит на меня. И в этом взгляде нет ни капли того привычного, колючего огрызания, которым он отстреливался все эти месяцы. Есть что-то другое. Тяжелое, темное, неправильное. То, от чего у меня пересохло во рту.

— Так и будите смотреть, Яна Сергеевна? — он усмехается коротко, хищно. — Говорите. Вы же за этим пришли.

Но я продолжаю молчать. Фраза, которую я придумала, пока шла по пустому коридору, про дисциплину, про то, что если он хочет сгнить в этом центре, то пусть сгнивает, только не в мою смену, рассыпается в пыль. Все это правда, но не про то.

Я пришла сюда не как врач. Врач бы подождала до утра. Отметила нарушение в журнале. Вызвала к себе в кабинет, говорила бы ровно, смотрела в карту и не видела перед собой мужчину. Врач бы не стояла сейчас в чужой комнате, глядя на полуголого Евгения и чувствуя, как у нее горит не только лицо. Горит все тело под тонким халатом.

Я пришла как человек, как женщина. И он знает.

— У вас трапеция, — говорю я наконец. Ровно. Почти по протоколу, но голос все равно вздрагивает на последнем слоге. — Справа. Каменная. Нужно еще разминать…

Я делаю шаг вперед, в центр комнаты, сокращая расстояние.

— Сядьте. На кровать, Евгений Павлович.

Он не двигается, лишь:

— Яна…

Впервые по имени. Не «доктор», не вежливое «вы», не официальное «Яна Сергеевна». Просто Яна.

От этого короткого слова становится физически нечем дышать, стены будто сдвигаются. Еще чуть-чуть, и они раздавят меня.

Мы стоим посреди комнаты и смотрим друг на друга. Майор не отводит взгляд, не отступает и не дает мне ни единого шанса, ни единой лазейки сделать вид, что я пришла по делу.

Он не садится. Просто стоит, смотрит, и по его лицу медленно, будто нехотя, расползается что-то, что я не сразу узнаю. Не усмешка. Издевка. Настоящая.

— Трапеция? — спрашивает он. — Пришли лечить? В девять вечера? В мою комнату?

— А что вас не устраивает, Евгений Павлович?

Он сминает футболку окончательно и отбрасывает ее на спинку стула — резко, будто та его чем-то обидела. Плечо при этом дергается, и я вижу, как он стискивает челюсть. Тот самый жест. Лицо в профиль, зубы сжаты. Только сейчас я не со стороны это вижу, не в памяти, а в полутора шагах.

— Не устраивает, что вы мне приказываете.

— Смиритесь уже, — отвечаю, и он делает шаг навстречу. Я не отступаю. И это, кажется, единственное, чего он не ожидал.

— Смириться, значит? Хорошо. Тогда лечите. — Он расставляет руки чуть в стороны, ладонями вверх, и полотенце делает попытку съехать. — Я весь ваш. Начинайте.

— Прекратите.

— Что именно? — строит из себя идиота, кем далеко не является.

— Валять дурака.

— Я не валяю, — голос внезапно падает, становится низким, без всякой игры. — Я, кажется, впервые за три месяца говорю серьезно.

Где-то далеко в коридоре хлопает дверь, Марина все хохочет, но в комнате тихо. Тут словно какой-то другой, отстраненный мирок.

— Тогда садитесь. — Я киваю на кровать, и он садится. Медленно, всем весом, придерживая полотенце, и я заставляю себя смотреть только на плечо.

Но, кажется, он заметил…

— Может, мне снять полотенце? Оно не мешает? — он поднимает бровь. Медленно. Издевательски.

— Евгений Павлович, — фыркаю возмущенно.

— Молчу. — Но не молчит. — Все-таки странный у вас протокол, Яна Сергеевна.

И теперь я фыркаю внутри себя. Он заметил мой взгляд. Конечно, заметил. И почти улыбается, и это хуже всего, потому что от этой улыбки у меня под ребрами что-то переворачивается.

Я сажусь на край кровати рядом с ним. Между нами минимум расстояния. Кладу ладонь ему на плечо. Он втягивает воздух сквозь зубы.

— Больно? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю вжать врача обратно в рамки. Обычно я цежу ему сквозь зубы что-то вроде «терпите, майор, не сахарные».

— Нормально.

— Не врите мне. — Я нажимаю чуть выше, пальцами нахожу нужное место. — Вот здесь?

— Да.

— И здесь?

— Да.

Я разминаю мышцу медленно, вглубь, чувствуя, как она поддается, миллиметр за миллиметром.

Он молчит. Я чувствую под ладонью, как у него сбивается дыхание, как он держит плечо напряженным.

— Яна… — его тихий шепот кажется нежным прикосновением.

— Мм?

— У вас руки холодные, — и это снова издевка. Ну не может он промолчать.

— У меня руки всегда холодные. Специально, чтобы таких горячих, как вы, приводить в чувство. И вообще, зачем вы это делаете?

— Что именно? — говорит так, будто и впрямь не понимает меня.

— Достаете меня. Вы же вполне адекватный мужчина, но нет, вы постоянно со мной ругаетесь. Знаете, рядом с вами трудно сдержаться.

— А вы держитесь?

— Держусь.

— Плохо выходит.

— Знаю.