— Девушка, — сказал он тихо, и в этом слове было столько спрессованного презрения, что я на секунду почувствовала испуг, — я вам не девочка, чтобы меня за ручку водить. Я двадцать лет в строю. Я думал, что через два месяца буду бегать кроссы.

— Через два месяца вы будете бегать, если сегодня согнете колено, — говорю таким милым голосом, будто я сотрудник горячей линии психологической помощи.

— Не гнется, — повышает тембр до оскорбительно-устрашающего.

— Тогда какого черта вы сюда приперлись? — срываюсь.

Впервые чувствую такое дикое раздражение от разговора с пациентом. Я всегда была терпеливой, внимательной. Но этот…

Он выводит меня из себя своим тупым, твердолобым упрямством. Своими капризами. Черт возьми, передо мной взрослый мужик, а я его уговариваю, как ребенка.

Майор молчит. Стоит, вцепившись в поручень, и на багровой шее у него надувается толстая жила.

Я шагаю вперед. Ближе, чем позволяют протоколы, ближе, чем позволяют приличия. Присаживаюсь на корточки и кладу ладонь ему на бедро, чуть выше колена, и чувствую, как мышца под пальцами каменеет.

— Вот здесь, — говорю, подняв глаза вверх, — у вас все в порядке. Мышца живая. А вот здесь, — накрываю ладонью сам сустав, — здесь у вас бетон. Страх. И он сейчас сильнее желания бегать. Чего вы боитесь, майор?

— Я не боюсь.

— Отлично. — Надавливаю всем своим весом. — Тогда согните.

Он зашипел сквозь зубы — так шипят, когда резко, без предупреждения выдергивают глубоко засевшую занозу из раны. Колено дрогнуло и пошло. Медленно, но все же. Пять градусов. Десять. Он вцепился в поручень так, что его лицо раскраснелось. И смотрел он не на свою ногу. Он смотрел на меня. В упор. И в этом взгляде не было ни капли благодарности. Там была чистая, неразбавленная ненависть.

— Вот видите, — говорю и улыбаюсь от восторга. Победа пациента — это и моя победа тоже.

— Вижу, — хрипло отвечает он. — А теперь верните обратно. Живо.

Я начинаю смеяться. Не громко, но искренне. Я думала, он пошутил, но это не так, и я тут же замолкаю.

Вновь поднимаю голову и вижу недовольное лицо майора. Он вдруг нахмурился, и на одну секунду его взгляд соскользнул с моих глаз и задержался на губах. На долю секунды дольше, чем позволяет устав. На долю секунды дольше, чем можно списать на случайность.

— В понедельник, — сухо говорю я и отпрыгиваю в сторону. — Девять пятнадцать.

Ну а дальше все совсем пошло наперекосяк и вышло из-под моего контроля. Мы начали воевать по всем фронтам. Спорили об упражнениях, о правильном диафрагмальном дыхании, о том, можно ли ему травить легкие никотином, о том, врал ли хирург, обещавший полное восстановление руки. Каждое движение становилось предметом яростной дискуссии, будто на кону стояла не мышца, а судьба государства. Я приводила аргументы из учебников, он огрызался уставными фразами. Я повышала голос, он тоже, и через двадцать минут на наш ор сбегался весь центр. Но он делал. Упрямился и все равно всегда делал все упражнения.

А в среду я случайно поймала себя на том, что смотрю на часы в девять десять. В девять пятнадцать в коридоре все еще было пусто. В девять двадцать тоже.

— Яна Сергеевна, — в дверь просунулась голова медсестры, — там ваш майор во дворе. Курит. Идет ледяной дождь, а он в одной рубашке.

Я метнулась к окну. Он действительно стоял рядом с урной, а на улице моросил дождь. Евгений Павлович был без куртки. Плечи опущены. И взгляд в никуда.

Я сорвала с крючка свою куртку, даже не застегнув ее, вылетела в коридор и быстро пробежала два этажа по лестнице. Магнитный замок пискнул за спиной, отрезая меня от тепла. Выбежала на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо, а еще капли дождя противно стекали по коже.

— Евгений Павлович! — крикнула я, но он не обернулся. Он стоял, вжимая сигарету в урну так, словно это была глотка врага.

— Вам нельзя на холод, — говорю, пока бегу на носочках, огибая лужи. — Вы простудитесь и оттянете свое восстановление… Ай…

Последнее, что я успела выкрикнуть перед тем, как моя нога угодила в грязь и просто уехала вперед. Мозг сработал на опережение.

Сначала я представила, как я, в бежевой куртке и светло-голубых штанах, упаду в эту грязь, и потом подумала о возможных травмах.

Но в миг, откуда ни возьмись, крепкая рука майора хватает меня за предплечье, и я всем телом врезаюсь в его мощную грудь.

Чувствую горячие пальцы даже через толстую куртку, но не это сейчас меня привлекает. А то, что Евгений Павлович очень резко и профессионально поймал меня той самой рукой, которая еще вчера почти не шевелилась…

ВОЛЬНО, МАЙОР. Глава 2.

Устав и протокол

Грязь была ледяной. Она моментально пропитала мои светло-голубые брюки, обожгла кожу на щиколотке и затекла в кроссовки. Но холода я не чувствовала. Я чувствовала только его.