Евгений Павлович держит меня за предплечье правой рукой. Той самой, с атрофированными мышцами, с нарушенным хватательным рефлексом, которая еще в пятницу безвольно висела вдоль тела. Сейчас его пальцы сжимали мой рукав с силой слесарных тисков. Горячих тисков. Жар шел от его ладони такой, словно под кожей у него не кровь, а расплавленный свинец.

Я врезалась в него всем своим весом, но он даже не шелохнулся. Стоит как стена. Мягкая стена. От него пахнет табаком и ледяным октябрьским дождем, который беспрепятственно льет ему на голову.

Его грудная клетка, широкая и каменная, содрогается, ходит ходуном. Он тяжело дышит, и я чувствую эту вибрацию всем своим телом, прижатым к его рубашке.

— Отпустите, — выдыхаю я, упираясь ладонями ему в грудь, чтобы оттолкнуться.

Он не разжимает пальцы. Наоборот, сжимает сильнее, подтягивая меня вверх, вытаскивая из грязной лужи, в которой я уже успела оставить глубокий след.

— Ногу подвернули? — его голос прозвучал над самым ухом. Хриплый, спокойный, лишенный привычных уставных ноток и язвительности.

— Поскользнулась, — шиплю я, наконец обретя опору.

Мы стоим посреди больничного двора под мелким дождем. Два идиота. Он — в насквозь мокрой рубашке с сигаретой, прилипшей к нижней губе. Я — в мокрых, забрызганных штанах и в грязных кроссовках.

— Вы меня сейчас уроните, майор, — сказала я, пытаясь вернуть себе профессиональную дистанцию. — Разожмите руку.

Он медленно, словно нехотя, разжал пальцы. По моей руке, от плеча до кончиков пальцев, тут же побежали колючие мурашки — кровоток возвращался в сдавленные ткани.

— Благодарю… — говорю я, отступая на шаг, — …за спасение. И вообще идите в корпус, — приказываю мужчине. — Бегом.

— Я не на плацу, генерал, — огрызнулся он и затушил сигарету.

— Не заставляйте добавлять вам физические нагрузки. Я ведь могу заставить бегать вокруг корпусов. — Глянула в его глаза, развернулась и пошла в тепло. Пошла и даже ни разу не обернулась.

Я думала лишь об одном: майор притворялся, что рука неподвижна, или же он сам не ожидал такого?

В раздевалке сдираю с себя мокрую запачканную одежду. Руки дрожат. Не от холода — от злости. На него, на себя. Надо же какой!

Занятия прогуливает, лжет, что рука не двигается, или…

Хм, а может, он не лжет? Может, я права и в его голове бардак, поэтому и тело не реагирует? Но сегодня же среагировало. Он, как истинный защитник, сработал на автомате. Инстинкт, реакция — все было. Он поймал меня, выстроил щит из своей груди, буквально спас. А значит, он может, и я ему это докажу.

— Ну держись, майор! — говорю негромко. — Мое терпение лопнуло…

Выхожу из раздевалки. В коридоре тихо. Часы на стене показывают девять сорок пять.

Евгений Павлович сидит на лавке у процедурного кабинета. На нем сухая одежда: серые штаны и футболка. Он сидит, вытянув длинные ноги, и смотрит в одну точку.

— Подъем, майор, — командую я, подойдя ближе.

Он медленно поднимает голову. Взгляд у него необычный какой-то. Он всегда хмурый, задумчивый, отстраненный, а сейчас… Веселый? Глаза бегают.

— Я устал, доктор. Можно мне в палату? Спать хочу.

— В процедурную, — отрезаю я. — Бегом.

Он тяжело, нехотя поднимается. Плечи, которые на улице казались опущенными от безнадеги, просто расслаблены. Майор мог бы плюнуть на мои указания, развернуться и уйти. Да он мог бы вообще не подходить к моему кабинету сегодня, но нет, он все же пришел.

Открываю дверь процедурной и все тем же, командирским тоном:

— Снимите футболку и ложитесь на кушетку. На живот. — Он молча прошел в центр комнаты, разулся, стянул футболку и лег. Кушетка под его весом жалобно скрипнула. — Руки вдоль тела.

Подхожу к шкафчику, достаю флакон с массажным маслом. Лаванда и мята. Самый раздражающий запах для человека, который привык пахнуть порохом и табаком.

— Что вы делаете? — спрашивает он в маленькую подушку.

— Собираюсь вернуть вам вашу руку, — отвечаю я, выливая холодную жидкость себе в ладони и растирая их.

Я села на край кушетки, он напрягся.

— Яна Сергеевна, — его голос стал ниже на полтона. — Если вы решили отблагодарить меня за спасение, то выбрали крайне неудачный ракурс. Я на животе.

Внутри у меня все оборвалось. От стыда, от злости, от того, как легко он это сказал. Все то время, что мы с ним тренировались, он не позволял себе ничего подобного. Никогда. Ни разу. Но сейчас эта пошлая шуточка взорвала во мне комок смущения. И теперь неловкость между нами ощущается физически.

Я делаю глубокий вдох. Спокойно. Я — врач.

— Ваше чувство юмора, майор, атрофировалось вместе с бицепсом. Расслабьте плечо.

Кладу ладони ему на правую лопатку. Мышцы твердые, как доска. Он зажат так, словно ждет удара.

— Дышите, — командую я. — Диафрагмой.

— Я умею дышать, — огрызается он, и наше общение снова встает на привычные рельсы.

— Я знаю, что умеете. Но сейчас мне нужно, чтобы вы дышали правильно, иначе я просто сломаю вам ключицу, пытаясь пробиться через этот панцирь.