Где-то там спасатели вгрызаются в завал, и звук идет не по воздуху. Он передается через подошвы кроссовок, в колени, в тазовые кости, в самый позвоночник. Земля под этим полевым госпиталем гудит, и от этого страшно.

Первые сорок минут я ставила капельницы.

— Физраствор, — Морев не поворачивал головы, он просто бросал в мою сторону слова, как бросают ненужные инструмент в лоток. — Физраствор. Физраствор. — Слышала я раз за разом.

Я не огрызалась. Я считала: один, два, три…

А потом начался поток. Бесчисленный поток раненых. Пространство между коек исчезло, превратившись в узкий коридор.

Мужчину принесли на дверях. Не на носилках — на снятой с петель двери, и держали ее двое спасателей, а третий шел рядом и держал его голову ладонями. Так бережно, как держат что-то хрупкое, что может в любой момент покатиться в пропасть.

— Мужчина, сорок примерно, — выдохнул тот, что держал голову. — Из-под плиты. Ногу придавило, мы вытащили. Он без сознания был, сейчас вроде в себя приходит.

Голову в сторону, Морев уже стоит рядом. Он положил ладони пострадавшему на живот, посчитал что-то одними губами, поймал взгляд, спросил имя. Потом отрывисто, мне:

— Давление. Пульс. Дыхалка.

Я не стала отвечать «да». Я уже прикладывала манжету.

Сто шестьдесят на сто. Пульс — сто двадцать, нитевидный, и кожа под моими пальцами была сухая и прохладная.

— Тахикардия, — говорю быстро. — Кожа сухая. Он в сознании, но отвечает с задержкой…

— Вижу, — отрезал Морев, не дав мне договорить. — Декс, доступ, гемостатик на бедро. Повязку сюда…

Он просунул руку под голень пациента, и тот вдруг дернулся — всем телом, коротко, страшно — и заорал.

Морев вдруг замер.

Одна секунду. Мне хватило одной секунды, чтобы увидеть, как у врача меняется лицо: не злость, не раздражение, а что-то гораздо более взрослое. Он понял, что делает больно, и остановился — не потому, что пожалел, а потому, что ошибся.

— Ну-ка, — сказала я и слегка небрежно отодвинула Морева в сторону.

Беру мужчину за руку. Не за запястье, чтобы считать пульс, а просто за руку, как берут за руку человека, а не пациента. Он крепко сжал мои пальцы.

— Как зовут? — спрашиваю я.

— Азиз.

— Азиз, ты сейчас в полевом госпитале. Видишь, тут палатки? Сейчас доктор осмотрит тебе ногу, будет больно, но недолго. Считай про себя. Со ста. И вслух считай, мне слышно должно быть.

Он начал считать. Хрипло, сбиваясь. «Сто… девяносто девять… девяносто восемь…»

— Ты что делаешь? — тихо, почти шепотом спрашивает Морев.

— Отвлекаю.

— Я не просил.

— А меня не надо просить…

Он не ответил. Он работал. И я увидела то, чего не видела до этого, — как он работает. Не быстро, но точно. Каждое движение настолько экономное, что не оставляло ни одной лишней секунды и ни одного лишнего движения. Он не суетился, не орал «быстрее», не требовал себе инструмент дважды. Просто делал, и все вокруг него делалось само.

— Девяносто… — выдохнул Азиз. — Девяно-о-о…

— Молодец, — сказала я. — Восемьдесят девять называй.

Рядом кладут второго. Морев, не поднимая головы, говорит: «Ты. Сиди здесь. Не отходи». И — «Маша? Тимур?» — кому-то в сторону.

А дальше понеслись бессчетные часы…

Ночь сменил день, а пострадавших все доставляли. В палатке было душно, переносные кондиционеры не справлялись, генераторы дохли, и нам доставляли другие.

Постоянно слышался гул вертолета, сирены машин. Пострадавших приносили в палатку и по возможности увозили в больницы, тяжелых на вертолете. В какой-то момент я окончательно потеряла счет времени.

Знаю, что ночь сменил день и то, что я всего один раз бегала в туалет и даже что-то успела съесть на ходу. Но жалеть себя времени нет.

Артур, один из спасателей и по совместительству сын моей двоюродной тетки, сказал пробегая:

— Сейчас мясо пойдет, — бросил он, даже не сбавляя шага, кивая в сторону завала. — Мы докопали до основания перекрытия. Самых тяжелых достаем, там плита легла плашмя…

Меня передернуло от этого слова. «Мясо». Но в его устах это не было цинизмом. Это была просто констатация факта, краткое описание ситуации.

Я рывком открутила пробку от теплой пластиковой бутылки. Вода была противной, пахла нагретым пластиком, но я глотала ее, чувствуя, как ледяные струйки текут по подбородку, на шею, под воротник. Отбрасываю пустую бутылку в угол, где уже выросла целая гора мусора.

Протянула руку, взяла из вскрытой, стерильной на вид, но покрытой бетонной пылью коробки пару новых перчаток.

Брезентовая палатка вновь распахнулась…

ДВАДЦАТЬ МИНУТ НА ЭВАКУАЦИЮ. Глава 3

МОРЕВ:

Как знал, что в херню ввязался. И что мне в Азии не сиделось?

На родину тянет, как магнитом. Прилетаю, а тут с порога, с трапа прям:

— Константин Николаевич, бедствие в Турции. Вы возглавите группу.

И нахер мне это?