— Елена. — Он берет телефон со стула, не удостоив меня своим взглядом. — Я ценю вашу… непосредственность. Но врываться в чужой номер, падать на кровать и дышать перегаром — это, пожалуй, новый рекорд даже для вас.

Я сжимаю сандалии в руке так сильно, что могу сломать подошву пополам.

— Я не дышала перегаром, — огрызаюсь, пятясь к той самой двери.

Уголок его губ едва заметно дергается. Не улыбка, нет. Скрытое раздражение.

— Еще как дышали. И руки распускали. Мне приходилось вас отодвигать несколько раз. Так и тянуло вас на мою половину кровати.

Уголки его губ снова слегка дернулись, и если бы я не знала капитана, я бы подумала, что он хочет улыбнуться. Но я его знаю. Это не улыбка, это пренебрежение.

А у меня кончилось терпение…

— Да заткнитесь вы! — взрываюсь. Стыд, который тлел где-то внутри меня, вдруг начал разгораться сильнее. — Вы невыносимы! Вы хоть когда-нибудь бываете просто человеком? Не капитаном, не начальником, не ходячей инструкцией?

Можно было просто посмеяться над этой ситуацией и разойтись. Но нет, вы предпочитаете унижать всех вокруг. Только это не делает вас лучше или умнее других. Наоборот. Вы жалкий, грубый неудачник.

Он отрывает взгляд от экрана. Смотрит прямо на меня. И в его серых глазах нет ни похмелья, ни растерянности — только холодное презрение.

Я выговорилась. Выговорилась и надеялась, что он что-то ответит. Но капитан лишь хладнокровно кивает на дверь.

Прогоняет…

И я иду. Быстрым шагом прямо к двери, распахиваю ее и закрываю. Хлопаю с такой силой, что, кажется, с косяка осыпалась штукатурка.

***

Весь день первого января я провела в состоянии человека, который старательно делает вид, что ничего не произошло.

Завтрак я пропустила. Вернее, шведский стол. Я спустилась, увидела Исаева за столиком у окна с чашкой черного кофе и планшетом, развернулась и убежала. Заказала завтрак в номер.

Меня посещали разные мысли и желания: то мне хотелось прогуляться по городу, то посидеть в ресторане, то пробежаться по магазинам. Но ни одному из вариантов так и не суждено было сбыться. Я, как и следует нормальному человеку, все первое января пролежала в постели, страдая от головной боли и пялясь в телевизор.

Но к шести вечера я поняла, что до завтрашнего вылета буду сидеть в четырех стенах, думать и окончательно себя измотаю. И это затворничество совсем не выдержка, а трусость.

Ничего такого не произошло. Ну наговорила я ему всякого, и ладно. Нам осталось лишь вернуться в Москву, а там каждый пойдет своей дорогой. Я — весело и со всей своей любовью к жизни, а Исаев — хмуро и сердито куда-то там.

Но почему-то мне не хочется так заканчивать наше долгое трудовое сотрудничество бок о бок. Нехорошо это. Почему-то именно сейчас в голове крутилась фраза о «тяжелом сердце». А у меня оно очень тяжелое. Я вообще добрая. Всегда с пониманием отношусь к людям и никогда ни с кем не ругаюсь. Но этот…

А вдруг у него есть причины быть таким? Может, у него какое расстройство? Психологическое там? Или у него что-то случилось в жизни и он стал сухарем?

И почему я о нем думаю? Зачем? Сутки, и я его больше никогда не увижу. Но надо бы извиниться. Артур прав, я завалилась к нему в номер, и он вправе разозлиться. Кому такое понравится?

Вот если бы ко мне кто-то завалился в номер, я бы, наверное, устроила истерику, а может быть и избила бы незваного гостя. Но Исаев ничего такого…

Он проспал всю ночь рядом со мной. Это я на него наехала. А из-за чего? Из-за того, что человеку были нужны извинения?

Ну хорошо, я извинюсь.

Я стучу в его дверь ровно в половине восьмого. Три раза, коротко, деловым стуком, как стучат в кабинет начальника, а не в личный номер.

— Открыто.

Естественно, открыто. Это же смежная дверь. Я осторожно щелкаю ручкой и захожу.

Он стоит у окна. Рубашка расстегнута сверху на две пуговицы, рукава подвернуты. Непривычно видеть его таким. Обычно он одет с иголочки, в пиджаке, все дела. Но сейчас передо мной не капитан воздушного судна. Передо мной грустный мужчина, смотрящий в окно.

— У вас две минуты, — сказал он, не оборачиваясь. — Говорите.

— Я пришла извиниться.

Он повернулся. Медленно. С тем выражением, с каким смотрят на человека, который сделал великое открытие.

— За что именно? — спросил он явно с издевкой, и я забыла, зачем пришла. Желание извиниться испарилось, а на его место пришла пылающая злость.

Я чувствую, как у меня начинает гореть шея, как краснеет лицо, но я все еще стараюсь держаться и не вспылить. Снова.

— Ключ не подошел. Горничная открыла мне не тот номер. Я не знала, что это ваш. Вот и все.

— «Вот и все», — повторил он. — То есть вы считаете, что этого достаточно?

— А что, по-вашему, достаточно? — Я сделала шаг вперед, сама не заметив. — Встать на колени?