Пол из крупной светлой плитки. Кровать широкая, застеленная белым пледом, и над ней — приглушенная лампа в форме полумесяца. Окно от пола до потолка, а за ним — шикарный вид на город. Стеклянная перегородка в ванной, огромная душевая, махровый халат на крючке с вышитыми инициалами отеля. На туалетном столике все, что нужно для мытья, начиная от шампуня и заканчивая какой-то масочкой для лица. Вот это сервис…

Я включаю душ, смываю с себя самолет, аэропорт и сорок минут дороги на машине. Заворачиваюсь в халат, ложусь на кровать и вслушиваюсь в тишину. За стеной дверца шкафа хлопнула так, что я невольно вздрогнула. Потом еще раз, сильнее. Потом что-то звякнуло: как мне показалось по звуку, чемодан поставили слишком резко. Ну вот, о чем я и говорила. В замкнутом пространстве при отсутствии рядом людей Артур Исаев издевается над мебелью и вещами. Неадекватный тип.

А я? А я просто уснула…

***

Глаза резко открылись, и я поняла, что наступает ночь.

— Черт, который час? — Вскакиваю с кровати и бегу к телефону. — Хоть бы я не проспала Новый год, хоть бы…

Я резко выдыхаю. Облегчение тут же наполняет все мое тело, и я еще какое-то время пялюсь на экран. Десятый час, а значит, у меня в запасе целых два часа, чтобы напиться и встретить праздник в бессознательном состоянии.

Как же хорошо, что я взяла с собой легкий сарафан. Как знала, что застряну в городе и он мне понадобится. А если честно, я постоянно вожу с собой некоторые вещи, которые нет-нет да пригодятся, как этот несчастный сарафан. В багаже бортпроводника всегда должен быть комплект вещей, которые не связаны с работой напрямую. Если я лечу в теплые страны, я беру платье и босоножки. Если в холодные, то вакуумирую толстый свитер и шерстяные носки. Знаем, проходили.

Пять лет назад, в Мадриде… Да в задницу Мадрид.

Натягиваю на себя платье, распускаю волосы и спускаюсь в бар. Макияжа ноль — мое лицо и так было целый день намазано тональником и всем остальным. Не хочу.

В ресторане играло что-то негромкое, смутно знакомое, и пахло цитрусом и смесью духов. Столики были заняты, и я направилась прямиком к бару.

За стойкой вижу молодую девушку славянской внешности с лицом человека, который все понимает.

— Добрый вечер, — приветствует она меня по-русски.

— Так заметно, что я русская? — Забираюсь на барный стул и кладу руки на столешницу, будто я школьница, севшая за парту.

— Угадала, — мило улыбнулась девушка. — Что будете?

— Что-нибудь, что не разбавляют…

Она налила. Я выпила. Она налила снова.

А дальше я, честно говоря, помню не все. Помню, что звали ее Кристина, что она из Новосибирска, что здесь третий год работает. Что Новый год она тоже встречает на работе, только по своей воле. Помню, как я рассказывала ей про Исаева и не фильтровала базар.

— Он не человек, — говорила я, и голос у меня был уже не мой, а какой-то плавающий. Растекался по этой блестящей барной стойке. — Он ходячий регламент. Ты понимаешь? У него вместо крови — самолетное топливо. А вместо мозгов — сухари. Он вечно злой, недовольный. Скандалит и скалится. Меня однажды девочка-стажер спросила, улыбается ли он вообще. А я не знаю. Лично я не видела такого. — Кристина смеялась. Кивала и наливала еще.

— Я его ненавижу, — сообщаю я ей, уверенно тыча пальцем в стойку. — Вот честно. Я бы его придушила во сне. Взяла бы подушку и придушила гада. Тихо так, аккуратно, без свидетелей. И знаешь что? Никто бы и не удивился. Следователь бы пришел, посмотрел на его каменное лицо и написал в отчете: «Умер от собственной невыносимости».

— А за что именно? — спросила Кристина, вытирая стакан.

И тут я задумалась. Надолго. За что именно я ненавижу Исаева?

— Да за все! Он всем своим видом меня раздражает. А я люблю свою работу. Люблю небо, люблю летать. Но он… он…

Он забирает у меня эту любовь. Каждый раз, когда я вижу его недовольную рожу, я хочу вцепиться в него когтями и разодрать ее к чертовой матери.

И только я замолчала, где-то там, в ресторане, часы дошли до двенадцати. Кто-то кричал «Happy New Year», кто-то целовался, кто-то аплодировал и визжал. Кристина чокнулась со мной краем бокала.

— С Новым годом, Лен.

— С Новым годом, — ответила я, и, кажется, мы обе немного задумались, но каждый о своем.

А дальше сплошные белые пятна. Лифт. Кнопки плыли, и я очень старательно пыталась попасть в цифру «16». Коридор качался. Ковер под ногами был мягкий, слишком мягкий, я сняла бы сандалии, если бы помнила, что на мне именно сандалии. Я иду вдоль дверей, считаю их, потому что номера сливаются в единое пятно и цифр не разобрать. Наконец я нахожу свою дверь буквально на ощупь и достаю карточку.

Не подходит.

Пробую еще раз. Потом другой стороной. Потом перевернув буквами вниз, что особенно не логично. Зеленая лампочка не загорается, дверь не поддается. Нужно было еще до похода в бар подойти на ресепшен. Знала же, что она барахлит.

— Да что ж такое, — произношу я двери, когда та в очередной раз не открылась.