— Вам помочь? — голос из ниоткуда.

Горничная. Невысокая, в форме, с тележкой. Она говорит что-то менеджеру по рации, я не разобрала, потом прикладывает к замку свой ключ, и дверь открывается с мягким щелчком. Будто по волшебству.

— Спасибо, — благодарю я невероятно милым голосом, который бывает только у очень пьяных людей. А я сейчас именно такая.

— Спокойной ночи, — вежливо отвечает она и катит тележку дальше.

Я вхожу, не включая свет. Кровать прямо по курсу. Иду по прямой траектории до самой постели. По ходу снимаю сандалии и падаю лицом в подушку, поверх одеяла. Мысли еще поворочались немного и, наконец, затихли.

Я лечу…

***

Уже под утро мне снился чудесный сон. Такой правдоподобный. Я лежу в постели, с мужчиной. Он теплый и большой.

А потом это теплое и большое шевельнулось рядом со мной, и я резко открыла глаза…

ПОРА В ПОЛЕТ, МОЙ КАПИТАН. Глава 3

Я лежу секунду. Другую. Улыбка с моего лица сползает медленно. Я открываю один глаз, за ним второй.

Рядом, спиной ко мне, под тем же одеялом, на той же кровати лежит человек. Широкие плечи. Коротко стриженный затылок. Родинка на шее в форме ромба.

Первые десять секунд мозг играет со мной, прокручивая различные варианты развития событий этой ночью. Но я не настолько была пьяна, что забыла, с кем трахалась. Нет, я точно ничего такого. Или…

Перевожу взгляд чуть в сторону. На стуле у окна висит форменная рубашка, капитанские погоны сверху, идеальные стрелки брюк, и на нем, ровно по центру, лежит телефон экраном вверх.

Я узнала затылок раньше, чем осознала, что происходит. И эту самую родинку, которую я видела сотню раз.

Я точно запомню это первое января нового года. Такого со мной еще никогда не было.

Мужчина, что лежит рядом, медленно переворачивается на спину, открывает глаза и смотрит на меня. Долго. Без единого слова. Взгляд у него абсолютно трезвый, не затуманенный. Ну, разумеется, такой, ведь Исаев точно не пьет.

— Елена, — говорит он наконец. — У вас ровно пять секунд, чтобы объяснить мне, что вы делаете в моей постели.

— В вашей, — пищу и натягиваю одеяло до глаз. — Это не мой номер? — Озираюсь по сторонам и начинаю осознавать всю тупость ситуации.

Конечно, я вчера не могла открыть дверь, да потому что это была не моя дверь. Боже, как стыдно. Как же стыдно.

Но…

Ему мне нельзя это показывать. Свой стыд, смятение и все остальное. Всем известно, что лучшая защита — это нападение.

— Не ваш. Вы заявились посреди ночи, завалились в мою постель и захрапели.

— Я не храплю. — Таращу глаза на Артура. Что-что, а это ложь. Я точно не храплю.

— Храпите. А еще болтаете во сне. Всю ночь требовали правду от кого-то. Спать мне мешали, — в его словах слышится издевка. Это он так шутит?

— А вы почему не сказали, что это ваш номер, когда я пришла?

— Наверное, потому что я спал, — голос все так же звучит ровно. — До того, как вы рухнули на мою постель. И когда я проснулся, то не смог вас разбудить.

— Ясно, — говорю спокойно и выбираюсь из-под одеяла. Вижу на полу свои разбросанные сандалии, подбираю их и иду к смежной двери.

— И это все? Вы больше ничего не хотите сказать? — Исаев садится и упирается в меня своим острым взглядом. Острым и пренебрежительным.

— Что, например?

— Для начала неплохо бы извиниться. Я ваш начальник, а вы…

— Сейчас вы мне не начальник. Вы душный сосед, который парит мозг с утра, а у меня и без того похмелье. Потому что я нормальная. И как все нормальные люди, я отмечала Новый год, — пыталась держаться, но слова сами собой пробиваются через барьер вежливости.

— Вы все сказали? — хмурится на меня Артур, и я замолкаю.

Мне хочется наорать на него, сказать, что он душнила, что он безэмоциональный сухарь с комплексом Бога. Что он нифига не лучше меня. Что он мерзкий, гадкий и скучный…

Хочется, но я не говорю. А все потому, что Артур распахивает одеяло и с абсолютно непоколебимым видом встает с постели. Он проходит комнату до окна и тянется к брюкам. Он делает это так, будто я исчезла, будто меня тут нет и не было. Будто я пустое место. Он даже не смотрит. А вот я смотрю.

Смотрю, потому что у него такое телосложение…

Такое…

Черт, все слова вылетели из головы из-за похмельного синдрома. Или не из-за него? Может, из-за широкой спины, на которую я сейчас нагло пялюсь?

Он застегивает ремень — медленно, с таким невыносимым, методичным спокойствием, которое хочется разбить о стену. А лучше ему о голову. Даже звон его пряжки меня раздражает, голова раскалывается так, что еле слышный щелчок кажется раскатом грома.

— Вы закончили свой утренний стриптиз? — мой голос хрипит, игнорируя его вопрос. Но я стараюсь звучать громко и уверенно. — Могли бы попросить отвернуться.

Исаев не реагирует. Застегивает брюки, но надевать рубашку, или что он там обычно носит, не планирует.