Но все изменилось на третью неделю. Конкретно в среду, в 03:17 ночи.

Это не был звук. Это был физический удар. Инфразвук, который разбудил меня так, что я подлетела до потолка. Который прошел сквозь кирпичные стены, сквозь подушку, даже сквозь мои кости, и взорвался прямо в мозгу.

У-у-у-у-у! Стекла в старой раме задребезжали, и, казалось, потолок вот-вот рухнет.

Я спрыгнула с кровати, быстро пробежала босыми ногами по прохладному линолеуму и уставилась в окно.

Красная лампочка горела у ворот пожарной части, а из них быстро выезжали две большие машины…

Следующие месяцы превратились в войну на выживание. Я закупила беруши. Настоящие, анатомические, с рейтингом шумоподавления в 33 дБ. Продавец в аптеке уверял, что в них не слышно даже перфоратор. Перфоратор — может быть. Но когда среди ночи улицу прошибает этот истошный, животный, рвущий перепонки вой, от которого, казалось, вибрирует даже воздух, желтые кусочки поролона казались просто жалкой насмешкой надо мной.

Я слышала все. Каждый скрип тормозов, каждый мат старшего смены, когда машина не хотела заводиться.

Я пробовала спать в наушниках. Я выучила наизусть все звуки океана. Я знала, как именно кричит чайка над побережьем в приложении для сна. Я засыпала под шум тропического ливня, но сквозь этот монотонный, искусственный гул всегда, всегда прорывался их механический, бездушный рев.

Ненависть разрасталась во мне, как тесто на дрожжах. Она распирала меня изнутри, требуя выхода. И я нашла для нее идеальную отдушину — местный паблик моего нового района обитания. Он стал моей исповедальней, моим сортиром, куда я сливала свой яд ежедневно.

«Уважаемые огнеборцы! — Стучала я по экрану телефона в два часа ночи, кутаясь в одеяло, пока они на улице прогревают двигатели. — Вам не кажется, что включать сирену в два часа ночи, когда вы едете просто проверить задымление мусоропровода из-за того, что баба Маня с пятого этажа сожгла сковородку, — это перебор? Вы пугаете детей и будите целый квартал! Нормальные люди в это время спят».

Или: «Может, кто-то знает, куда жаловаться на этот круглосуточный цирк? Они ездят с мигалками, как на пожар, даже когда едут в круглосуточный за шаурмой! Чтоб вы провалились со своими сиренами прямо в преисподнюю!»

Я сидела в темноте, и мое лицо, подсвеченное синим экраном, было перекошено от злости. Я представляла их. Грубых, неотесанных мужиков в пропахших гарью брезентовых робах. Они сидят там, пьют свой мерзкий растворимый кофе, ржут, как кони, и получают извращенное удовольствие от того, что мешают спать порядочным, уставшим гражданам.

Я не спала совсем. Пару недель уж точно. Я даже уснула на рабочем месте в пятницу днем. Хорошо, начальник не видел.

Я копила яд. И этот яд начал отравлять меня саму. Я стала дерганой. На работе сорвалась на стажерку только за то, что она слишком громко щелкала мышкой. Мой начальник, тихий интеллигентный Борис Аркадьевич, посмотрел на мои синяки под глазами и спросил, здорова ли я.

Но я не здорова! Я на грани! На грани нервного срыва.

В эту среду я легла поздно. Зачиталась очередную историю, глаза слипались, в голове гудело от количества букв. Было около двух ночи. Я рухнула на кровать, не раздеваясь. Только-только начала проваливаться в вязкую, тяжелую дремоту, как меня вырвал из нее… не звук.

Запах.

Резкий, тошнотворно-сладковатый, от которого мгновенно свело желудок. Запах… Запах смерти.

Газ.

Я села на кровати. Голова тут же поплыла, стала тяжелой и такой чужой.

Я ставила чайник…

Я забыла закрыть...

Паника ударила под дых. Я дернулась, но тело меня больше слушалось. Оно стало ватным, ленивым.

Я попыталась сползти с кровати…

Я, задыхаясь, доковыляла до окна, но в глазах потемнело. Комната качнулась. Я сползла по стене на ледяной пол, понимая, что сейчас просто усну здесь навсегда. Тихо. Без боли. Просто усну в своей квартире, и никто обо мне не вспомнит…

А потом — свет.

Неоновый, синий, мечущийся по потолку, рисующий на обоях безумные, рваные узоры. И звук. Тот самый, ненавистный мне звук.

Но сейчас он не бесил. Он не казался издевательством. Он был музыкой.

Я услышала грохот. Топот тяжелых ботинок по лестнице. Старые перекрытия дрожали. Удар. Еще один. Дверь моей квартиры, моя дубовая, надежная дверь, затрещала под натиском лома.

— Откройте! Пожарный расчет! Газ!

Я не могла ответить. Язык не слушался. Я могла только слабо царапать пол пальцами. Голова стала абсолютно ватной. Дверь затрещала и рухнула внутрь, подняв облако старой пыли. В проеме возникли две фигуры.

— Газ! — прохрипела я, показывая рукой на кухню.

Одна крупная фигура, даже не посмотрев на меня, рванула на кухню. Спасатель на ходу срывал с пояса рацию и кричал в нее что-то про эвакуацию подъезда.