— Читать умею. А ваши комменты под постом о задымлении читает вся часть. У нас там знатный литературный кружок образовался. Особенно всем понравилось то, как вы написали про «растворимый кофе, выжираемый ведрами, чтобы не уснуть…»

Стыд ударил меня в голову еще сильнее. Это был не просто стыд. Это было полное, абсолютное уничтожение моей гордости. Он знал, кто я. Он читал мои ночные истерики, написанные трясущимися руками в три часа ночи. Он знал, что я — та самая озлобленная, одинокая баба, которая проклинает их.

— Мы даже распечатали…

— Вы… вы распечатали? — убито спросила я, закрывая глаза руками в очередной раз. Будто это мне сейчас поможет. Все же сквозь землю было бы провалиться лучше или хотя бы под эту вонючую лавку.

— Обижаете, — хмыкнул Андрей. — Мы их заламинировали. У нас в каптерке висит стенд «Советы от местного населения». Ваша колонка про шаурму и засоренный гидрант — гвоздь программы.

Я утыкаюсь лбом в собственные колени. Меня затрясло снова, но теперь не от страха и не от спазмов. От унижения. От того, насколько жалкой я, должно быть, сейчас выгляжу.

— Я больше не буду, — поднимаю глаза и вновь смотрю на моего спасителя. —Извините.

— Да пишите на здоровье, — он вдруг перестал улыбаться. Его рука снова легла мне на спину, тяжелая и горячая. — У нас и так работа не очень веселая, но с вашими замечаниями…

— Я не желала вам сдохнуть, — попыталась защититься я, но голос предательски дрогнул. — Я желала сдохнуть вашей сирене.

— Сирена — она как жена, — философски заметил он. — Громкая, сварливая, но когда ее долго нет, начинаешь дергаться.

Я рискнула выглянуть из-под челки. Он смотрел на меня без насмешки. Такой серьезный сейчас, хотя минуту назад он смеялся. У Андрея тяжелая челюсть, покрытая жесткой щетиной. На переносице красовался старый, бледный шрам, уходящий под левую бровь, а сами глаза, цвета мокрого асфальта, смотрели тяжело. Красивый мужчина, очень красивый, но меня привлекло в нем не это. А то, как он держится, как ведет себя, как говорит.

Он — скала. Одинокая, мощная скала, что, кажется, может защитить от любой беды, от стихии. Он так спокоен, так сдержан…

— Почему вы не уезжаете? — тихо спросила я. — Ваши ребята вон носятся, а вы тут.

— Я не на смене. Отсыпной у меня. Так, решил парням своим подсобить, да и газ я первый учуял.

— Учуял?

— Ну, живу в 48 квартире. Соседи. — Он ухмыльнулся, и в свете синей мигалки его лицо стало хищным. Его рука легко подхватила меня под локоть, отрывая от лавки.

А, значит, он и в нашем сраном домовом чате есть. И там Андрей тоже прочел весь мой ночной словесный понос. Про шаурму, про мусоропровод, про то, как я желаю им всем сдохнуть в огне. Ужас сжал ледяными пальцами горло.

— Вставай. Опирайся. И держи одеяло, а то мои ребята сейчас слюной подавятся. Прелести работы. Если ночью пожар — значит, бесплатный стриптиз обеспечен.

— Как вы так можете? — возмущаюсь его неуместным высказыванием и чуть приспускаю одеяло с плеч, чтобы прикрыть зад. Да, на мне короткие домашние шорты, которые носятся на голое тело. Но я не планировала гулять в них по улице, не собиралась быть эвакуированной из своей квартиры.

— Работа такая. Веселья мало, поэтому черпаем его где придется. О, а вон и скорая…

Мужчина довел меня до кареты, где сонный фельдшер за тридцать секунд померил мне давление, посветил в глаза фонариком и отпустил домой.

Домой…

Обхватываю края одеяла и пытаюсь найти глазами здоровую мужскую фигуру. Расчет уехал. Сирены взвыли в последний раз и затихли где-то вдалеке, оставив нашу улицу в оглушительной, звенящей тишине. Соседи расходились по квартирам, и в этой серой, дрожащей толпе я выцепила его.

— В норме? — четко спросил Андрей, распахивая свою тяжеленную куртку. Я знаю, что форма пожарных практически неподъемная для обычного человека. Но Андрей с легкостью скидывает ее с себя, сминает и вешает на руку.

— Все хорошо, — почему-то продолжаю пищать, потеряв всю грубость своего голоса.

— Отлично. Можно снова в кроватку, — резко улыбнулся и снова стал серьезным.

— Нет, — вылупляю глаза и останавливаюсь на входе в подъезд. — Я не пойду туда.

— Там уже проветрено. — Андрей придерживает железную дверь подъезда, но я даже не дернулась.

— Там двери нет. Как я буду спать без двери? Я боюсь…

— Я сейчас поставлю дверь. До завтра как-нибудь перекантуешься, а утром мастера тебе отправлю. Да и жильцы у нас все нормальные, я всех знаю. Бояться нечего, — убеждает меня мужчина, но я стою на своем.

— Я не пойду, — мой голос сорвался на визг. — Я не останусь там одна. Я сдохну от страха. — Кажется, меня накрыло. Недосып, одиночество и полное разочарование своей жизнью вылились в капельки слез, что по щекам побежали. Это был предел. Нервная система, державшая меня на адреналине последние два часа, просто не выдержала.

— Так, — его голос стал стальным, тем самым, которым он, наверное, отдает приказы на пожаре. — Ты прекращай тут сопли разводить. Возьми себя в руки, вытри морду и чеши спать. Хватит истерить.