Сваты приходят затемно, чтоб никто не сглазил. Идут окольной дорогой. Входят, крестятся на образа и садятся под матицу, вдоль половиц. Потому как ежели поперек сядут, то и дело поперек пойдет. Прямо о деле не говорят, заходят издалека — про товар и купца, про курочку и петушка.

— А я что делаю? — не выдержала я.

— А ты за печью сидишь. Носу не кажешь, пока не позовут. А как позовут, выйдешь, поклонишься, по избе пройдешь, чтоб видели, не хромая ли. Глаз не подымаешь, рта не раскрываешь. Разве что спросят что.

— То есть, мне даже слова не дадут? — почти обиделась я.

— А на что тебе слово? — удивилась она. — За тебя мачеха скажет.

Действительно, что за глупость — спрашивать саму невесту. Хоть смейся, хоть плачь.

— А если я сама сватам откажу?

Прасковья хмыкнула:

— Никифор, может, при всех-то обиду проглотит. Но уже завтра вся деревня говорить будет, что ведьма старосту осрамила.

А я с еще большим старанием принялась тереть горшок, отмывая его от сажи. Уж что-что, а замуж я не собиралась. Правда, пока еще не поняла, на каком этапе я должна буду об этом заявить.

Сваты действительно пришли, когда за окнами стемнело. А незадолго до этого приехали на расписных санях мачеха с отцом. Конечно, никаким отцом боярин Захаров мне не был, но я уже почти привыкла воспринимать его в этом качестве.

Аграфена села на лавку в красном углу, словно хозяйка. Батюшка сел рядом, он ни разу не посмотрел в мою сторону, но я видела, что ему было неловко. Идея этого брака наверняка принадлежала мачехе, а он просто не сумел ей воспротивиться. Но выдавать дочь за мужика ему явно было не по нраву.

Но вот в дверь постучали трижды. Первой вошла сваха — низенькая круглолицая баба в цветастом платке. За ней рыжебородый Никифор в новом праздничном кафтане. Он пригнулся под притолокой, снял шапку. А за ним…

За ним дверной проем будто заслонило шкафом. Тимофей оказался не просто большим, он оказался огромным. Чтобы войти, ему пришлось согнуться чуть не вдвое. Плечи у него были такие, что он, наверно, мог бы без коромысла нести по ведру на каждом плече. А лицо у него было совсем молодое, с белесым пушком на подбородке. Едва ли он был сильно старше Ульяны.

Сваха перекрестилась на образа, поклонилась и уселась на лавку. Никифор сел рядом. А когда сел Тимофей, лавка под ним жалобно скрипнула.

— Мир дому сему, — пропела сваха.

— С миром принимаем, — ответила Аграфена.

— Мы к вам не пировать пришли, не бражничать, — продолжала сваха. — Шли мы лесом, шли полем, следом за куницей. Куница, слышали, в ваш двор забежала, а со двора в избу. Не видали ли куницы?

— Не видали, — усмехнулась Аграфена. — Нет у нас куниц. Ошиблись, видать, двором.

— Как не видали? А следок-то вот он, к самой печи ведет! — сваха всплеснула руками. — Слыхали мы, у вас товар есть. А у нас, стало быть, купец. Купец добрый, удалый, молодец хоть куда. Не продадите ли товар?

Тут уж без иносказаний. Я товар, он купец. Сейчас обсудят цену.

Аграфена начала перечислять приданое. Я слушала ее и чувствовала, как у меня горят щеки. Два сундука с холстами. Перина. Подушки — тоже две. Корова. Шуба беличья не новая, но справная. Серьги.

Хоть и была Ульяна боярской дочерью, приданое было небогатым. Должно быть, мачеха считала, что уже сама честь породниться с такой семьей должна быть для Никифора и его сына весомым аргументом.

Отец за весь торг не сказал ни слова.

Потом настало время показать товар, и я вышла из-за печи. Прошла по избе ровно, от бедра — как манекенщица на показе. Поклонилась.

— А рукодельница ли? — спросила сваха.

Я с трудом сдержала смешок. Вот уж в чём я не была сильна.

Но оказалось, что настоящая Ульяна вышивать была мастерицей. И явно готовая к такому вопросу Аграфена тут же расстелила на столе очень красиво расшитый ею рушник.

Я подняла глаза на Тимофея, хоть этого и не велено было делать. Он смотрел в пол, и уши у него горели так, что, казалось, от них можно было зажечь лучину. Но он почувствовал мой взгляд и всё-таки поднял голову. А глаза у него были светло-голубые, и в них было то, чего я совсем не ожидала увидеть — страх.

Неужели первый кулачный боец на селе, против которого никто не устоит, меня боялся?

Кажется, он хотел этой свадьбы еще меньше, чем я.

— Тимофей Никифорович, — выдохнула я, — а вы сами-то хотите на мне жениться?

Сваха ахнула, Аграфена вцепилась в край стола и буравила меня гневным взглядом. На несколько мгновений в избе установилась такая тишина, что слышно стало, как трещит лучина.

— Как батюшка скажет, — пробасил Тимофей в пол.

Отличный ответ для мужчины!