— Я могла бы убедить твою мать сбежать из Манора Дуэнн до того, как случилось худшее, не то чтобы худшее с ней уже не случилось. Не то чтобы она была с лордом Дуэнном, потому что хотела быть с ним. Он был лордом. Он брал то, что хотел. — Слова хлынули потоком. — Если бы я попыталась убедить ее сбежать раньше, тогда, возможно… Но мы ели каждый день, и она могла мыться каждый день и носить чистую одежду, и она ненавидела его — я имею в виду лорда Дуэнна, — но такой человек, как Дуэнн, может гулять не так уж много времени со своим членом внутри одной конкретной женщины. Так что бо́льшую часть времени она могла спокойно сидеть в саду с травами, с тарелкой еды и просто в компании самой себя. Ей нравились другие женщины, те, что были добры к ней. Не думаю, что кто-то из его конкубин любил его. В основном они держались друг за друга, потому что уроженкам Маноров не нравилось, что у него было так много наложниц низкого происхождения. Ты знаешь, что твоя мать была одарена даром исцеления. Еще ребенком она многое узнала о травах, ранах и болезнях, а также о том, как их лечить. Одна из старших тетушек-вдов в Маноре Дуэнн прониклась к ней симпатией и обучила ее. У нее сложилась репутация женщины, с которой приятно иметь дело во время родов. Это была одна из тех вещей, которые женщинам, родившимся в Маноре, в таком месте, как провинция Лесоповал, разрешалось делать свободно — быть акушеркой и целительницей. В остальное время она ухаживала за садом. Растения росли для нее. Им нравилась ее нежная забота.

— Она не была такой нежной со мной, — пробормотал он.

— Она была такой, когда ты был маленьким. Она пела тебе. Ты помнишь ту колыбельную о луне… — Она замолчала, увидев, как краска гнева — или горя — снова залила его лицо, и поэтому отбросила воспоминания. — Просто ты начал самоутверждаться и даже иногда огрызаться, когда все шло не так, как, по твоему мнению, должно было быть. В этом нет ничего плохого! Но она никогда не знала, как с этим бороться.

— Это точно, — пробормотал он.

— Так или иначе, лорд Дуэнн устал от нее. Может быть, она забыла улыбаться и притворяться, что ей это нравится, когда он ее трахал.

Он поморщился.

— Я никогда не спрашивала почему, — хрипло продолжила она, — и она никогда не говорила об этом, потому что это доводило ее до слез. В любом случае, он отправил ее в казарму, чтобы наказать, я полагаю. Он знал, что они сделают.

— Почему ты была там в безопасности, а она нет?

Она сердито пожала плечами.

— Я была ополченцем. В их глазах это было то же самое, что быть мужчиной. Даже те, кому я не нравилась, не любили меня только потому, что я была посторонней, а не потому, что я была женщиной. И еще я была злее их всех, вместе взятых, своим жизнерадостным способом. Я надрала не одну задницу, когда бывала вынуждена, позволь мне тебе сказать.

— Держу пари, ты так и сделала, — пробормотал он, не глядя на нее.

— Нет таких коварных средств, которые нельзя было бы использовать, — добавила она с радостной улыбкой. Он не ответил и не улыбнулся в ответ, поэтому она вздохнула и продолжила. — Кроме того, капитан Роэл позаботился о том, чтобы все в строю оставались профессионалами. Все это время я думала, что он порядочный человек, но, оглядываясь назад, я поняла, что он заботился не о моей защите. А о том, что нарушение дисциплины подорвет его авторитет в отряде. Но это не то, о чем ты меня спрашивал.

Она перевела дух. Сделала еще один вдох, и они двинулись дальше, тяжело ступая по земле ботинками. Наконец, она продолжила.

— Да, Кем, я бы сделала это снова. И снова, и снова. Я застала капитана насилующим твою мать, и я убила его, и мы украли тебя, и мы сбежали.

Он отвернулся, посмотрел на небо, на землю, на деревья и траву, прерывисто дыша, встревоженный, готовый расплакаться, но сдерживающий слезы. Наконец, продолжая идти, он посмотрел на нее, находя убежище в гневе.

— Ты говоришь все это сейчас, потому что тебя загнали в угол. Почему ты не могла сказать мне раньше? Ты думала, я не пойму? Что это не помогло бы мне лучше понять ее и сильнее полюбить. Может быть, я бы не сказал ей того, что сказал в тот последний день, прямо перед ее отъездом в Привал Оллудия… — Его голос сорвался. Слезы потекли ручьем, и он яростно вытер нос.

О, Кем. Теперь он винит себя. Это так на него похоже.

— Ты знаешь свою мать, Кем. Я любила ее, она была всем, что у меня было, все мое детство. Она не могла вынести даже тени мысли о том, что произошло с нами до того, как мы добрались до Привала Орледдер. Поэтому я оставила все как есть, хотя это означало, что ты никогда не узнаешь эту историю. Мне жаль, что это причинило тебе боль. Я не могу выразить, как мне жаль. Ты для меня — все. Ты это знаешь. И я также знаю, что ты молод и жизнерадостен. Я доверяю тебе. Я верю в тебя…

— Отвали! Просто отвали нахрен. Я так зол. Я так зол.

Она закрыла рот.

Он вытер глаза и шмыгнул носом, и снова шмыгнул носом, и снова вытер нос. Но он продолжал идти рядом с ней. Не говоря ни слова. Не глядя на нее. Только здесь, угрюмый, злой, топал вперед — бам! бам! бам! бам! — словно его шаги могли заставить мир стать другом местом.

Этого было достаточно, на сегодня. Пока он не повернулся к ней спиной и ушел.

50 БОЛЬШЕ ПОХОЖЕ НА ШУТКУ

Кем не сказал больше ни слова. Его молчание причиняло ей боль, но в то же время успокаивало, солнце взошло и мир сиял. Воздух был свежим и сухим, без малейшего намека на аромат розового масла. Деревья пахли соком и хвоей. Луг зацвел поздними фиолетовыми цветами, у которых листья были в форме веера — гроздья светлых надежд, от которых у нее на сердце стало радостно. Два кролика, пасущиеся в траве, навострили уши и с живым интересом наблюдали, как она и Кем проходят мимо. Они с Кемом не были хищниками, которых боялись грызуны. Затем, взмахнув белыми хвостиками, они умчались в кусты.

И она, и Кем рефлекторно оглянулись, чтобы посмотреть, почему кролики исчезли. Из леса появился призрак, сокращая расстояние, в то время как стражи бежали за ним по пятам, стараясь не отставать от его быстрого шага. Был ли принц прекрасен, когда танцевал, весь в грации и силе? Разве он и так не был прекрасен? Его глаза цвета ивовых листьев, широкий лоб, узкий подбородок и губы, на которых отражалось столько эмоций, словно он сдерживал слова, которые хотел произнести.