— Если я зажгу фонарь, — спросил Симо, — чтобы провести нас через купальню, будет ли видно пламя?

Элен сказала искупительнице:

— Раньше здесь были только эта решетка и дверь. Это все еще так? Окон нет? Другой решетки нет?

— Это так, — сказала искупительница своим хриплым голосом.

— Капитан, мы можем рискнуть и зажечь свет, чтобы пройти через комнату, но только до того, как выйдем наружу.

— Понятно. — Симо чиркнул кремнем.

Искры попали на трут, а трут попал на прочный фитиль походного фонаря.

Элен не отрывала взгляда от комнаты за ее пределами, в то время как слабый свет освещал ее углы, дверь, деревянную ванну, выложенный камнем бассейн для полоскания. Люк, ведущий в желоб, был вделан в пол, а его железная ручка была прикована цепью к полу.

Позади нее Симо потрясенно втянул воздух, Джирви тихо выругался себе под нос, а Ксилси выдохнула: «Высокие Небеса, благословите нас». Бэрроу захныкал.

Элен повернула голову. Проход был забит людьми плотней, чем укладывают на зиму солить рыбу, лица в темноте не отчетливы, словно полные луны сквозь облака в ночном небе. Все, кроме призрака, который был слишком далеко, чтобы его можно было разглядеть, или, может быть, он завернулся в свои темные крылья.

Кем прижал руку ко рту, его ошеломленный взгляд метнулся к Элен, а затем обратно к единственному оставшемуся здесь человеку, который никак не отреагировал.

У искупительницы была поразительная, почти гротескная фигура, похожая на связанные вместе палки, небрежно обернутые в лохмотья, поскольку ребенок был худым, как скелет, если не считать неправдоподобно раздутого живота. Кожа на остриженной голове искупительницы была покрыта сыпью и шелушилась, оба уха были в шероховатостях, один глаз опух и порозовел. На пересохших губах виднелись язвы, а рядом с ними — капли пенистой крови. Одну руку, сжатую в кулак, она прижимала к старой, незалеченной ране на груди.

Если бы молния ударила в Элен с сурового, раскаленного неба, она, возможно, чувствовала бы себя так же: покрытая волдырями, потерявшая дар речи, обожженная. Как можно так выглядеть и при этом оставаться живой? Как можно оставаться живой в таком запущенном и голодном состоянии?

Неужели вот так они с Ао существовали все эти годы и никогда не думали, что это странно или ужасно?

Стражи уставились на искупительницу с нескрываемым ужасом, или, может быть, это была жалость — причем жалость была бы еще хуже, поскольку она не означала ничего, кроме того, что они собирались двигаться дальше и оставить искупительницу позади. И все же девочка не отвела пристыженно взгляд, не испугалась их отвращения и ужаса. В ответ она бросила на них яростный взгляд.

Тряпки искупительницы были аккуратно завязаны замысловатыми бантиками, скрепленными полосками. Ее обертки для ног были искусно сплетены умелыми руками, которые явно гордились своей работой. Красочное ожерелье из отколотых бусин и сломанных пуговиц было нанизано на скрученные обрывки проволоки. Треугольный кусочек кованой бронзы висел в центре бледного лба, прикрепленный к плетеному из тростника обручу — гордой диадеме, сверкавшей в свете фонаря. Никто, кроме других искупителей, никогда не увидит ее красоты.

— Вперед, — сказал принц из-за спин своих стражей, не тронутый видом искупительницы. Подобные страдания существовали далеко за пределами его возвышенного царства, являя собой неприглядный беспорядок, который нужно было убрать с глаз долой, пока он шел по великолепным коридорам, просторным залам и идеально ухоженным внутренним дворам величественного дворца и парка Империи Спокойствия.

— Вперед, — повторил Симо тоном командира.

Элен повиновалась, потому что ее учили повиноваться, когда она была помощницей-курьером. Потому что она не могла больше стоять там ни секунды. Она поставила свой рюкзак на пол, затем остановилась, развязала его и достала завернутый в ткань пузырек с ореховым маслом, который держала для приготовления пищи в дороге. Этот пузырек она вложила в грубые руки искупительницы. Затем она закрыла рюкзак, проскользнула в щель и спрыгнула на пол купальни.

Ксилси передала ей рюкзак Элен, затем свой собственный, затем перебралась сама, тяжело дыша от облегчения.

— Клянусь Высокими Небесами, я снова могу двигаться. Но какое ужасное зрелище. Как можно так жить?

— Ты думаешь, этот ребенок хочет так жить? — огрызнулась Элен. — Продолжай двигаться!

Один за другим спускались остальные, со своим снаряжением и оружием; Симо нес даже связку мечей из очищение-стали, ибо кто бы оставил после себя такой ценный клад? Бэрроу тоже спустился, его глаза были плотно закрыты, он дрожал, Ипис двигала мальчиком, как будто тот был большой, негнущейся куклой.