У последнего воза купец продавал на растопку стопку бумаги, листы в ней драные по углам, сдирали их, судя по дыркам, вместе с гвоздями.

— В Северане со всех столбов посрывали, Кральд велел, — торговец пожал плечами. — А бумага добрая, горит хорошо.

Корш купил за медяк один лист и тут же развернул его под шестом, а я встал рядом. Внизу стоят шесть печатей разноцветного воска, причем одну соскоблили ножом, а поверх нее криво, но жирно оттиснули чужую.

Обращаются там к жителям ласково, мол, пора нынче тяжелая, но с Советом страна наконец заживет и всё у всех будет хорошо, надо только подождать. Пока же полагается служить новой власти и делиться с ней, и на последнем слове перо, кажется, споткнулось, бумага в этом месте прорвана. Про подати там молчок, их, видимо, теперь так и называют.

— Шесть, — Корш постучал ногтем по воску. — До весны половина передерется.

— А всё из-за письма, — купец придвинулся поближе. — Королю, говорят, письмо пришло особенное. Обычные ему разбирают, а это само в руки полезло. Он его открыл, а оно как полыхнет!

— Искры до потолка! — подхватил давешний возчик.

— Окна во дворце светились, из нижнего города видать было! — встряла знакомая купчиха, всплеснув руками.

— Буквы, говорят, сами из пустого листа вылезали. И все фиолетовые, — с придыханием сообщила молоденькая.

Руки у меня давно отмылись, но я их зачем-то сунул в карманы.

— Ну король прочел и давай полдворца вязать по списку, — рубанул он ладонью воздух.

— Король? Сам? Читать? — луковый мужик от неожиданности чуть не сел на свой мешок.

— Так лист-то особенный, — не смутился тот и подмигнул. — Такой и король прочтет.

— Вот из-за этой бумажки война и началась, — купец перестал улыбаться. — Настоящая. Интересно, кто ее сделал вообще. И кто отправил.

Корш сразу убрал дощечку за пазуху, так и не дописав строчку, и ушел сквозь толпу, ни разу не оглянувшись.

А я поднял голову и стал считать звезды, благо высыпало их видимо-невидимо, работы хватит на всю ночь, и сейчас это как нельзя кстати.

***

Выспался я на новой перине так, что поутру не сразу сообразил, где нахожусь, а спина ни разу не пикнула и до сих пор молчит. Дед вчера радовался не зря, единственная покупка для себя вышла у меня лучшей за всю ярмарку, соль не в счет.

Дальше по распорядку утренний трон, а за ним горячий душ с теткиной пенницей, возвращать которую я пока не собираюсь, и разнежился я тут, конечно, до неприличия, еще немного, и начну требовать чай прямо на перину. Кстати, а почему нет? Выделить девку какую-нибудь, а оплачивать ей человекодни мне вполне по карману, и пусть поддерживает чай всегда достаточно крепким и горячим.

Впрочем, это не настолько важно, лучше нанять лишнего мужика с лопатой, пусть копает. А что копать мы всегда найдем, в наших краях с этим проблем не возникнет еще долго.

Ладно, мечты мечтами, а пора работать. Только сегодня обойдусь без болота, займусь наконец, теперь уже точно, тем, что откладывал слишком долго, а после вчерашних разговоров у возов дело это из важных перебралось в самые срочные.

Слух про торговлю практиками, может, и раздули по пьяни у костра, а может, и нет, и проверять это на себе мне не хочется. Стена у нас, по крайней мере, идет по кругу, так что нам особо без разницы, кто и откуда полезет.

По дороге к реке я прошел мимо ручных жерновов и придержал шаг, из горловин у двух мельниц из трех сыплется уже не кирпич, а бурая мука, и мужики за ними из розовых сделались ей под цвет. Отдельные камни для такого помола я только собирался ставить, а за меня, выходит, уже додумали.

Рядом сложены вязанки бухляка, притащили их вчера вечером, и я без зазрения совести отгреб себе в мешок немного муки, так, пару-тройку кило. Она легкая так что вышло доволно объемно, а на руку не давит вовсе.

— Опять мастер муку тырит, — беззлобно заметили от третьей мельницы, где по-прежнему крутят кирпич.

— Изымает, — поправил его сосед, который, видать, нахватался слов у Корша, и оба уважительно покосились на мой мешок.

Ну чисто технически не изымаю, а просто беру свое… Но да ладно, пусть тренируются в использовании новых для себя слов.

Ношу я закинул на плечо, затем заскочил на склад за пучком дудельника и двинулся к бункеру, а пропустили меня туда сегодня без всяких заминок.

Постов осталось всего два, а расписался я лишь однажды, на входе, в графе с испытаниями, причем отыскал ее без подсказок, и караульный еще какое-то время держал дощечку на весу, по старой памяти дожидаясь второго росчерка. Корш, выходит, меня тогда все-таки услышал и ужал свою канцелярию с пяти рядов до пары, а сопровождающего мне выделили из стражников, так что седьмой пункт теперь соблюдают и без начальника, и поднимать его посреди ночи ради свидания с собственным супом больше не придется.

Конвой мой оказался долговязым малым с копьем, всю дорогу он на меня поглядывал, но лезть с расспросами так и не решился, а у бункера сразу занял место за валуном и приготовился смотреть.