- Савва, когда кончите с дверью, повесьте его в перевязочной.

- Вода на пол пойдет.

- Поставим таз. Руки моют перед тем, как взяться за рану.

Савва не ответил и принялся пилить дальше. Это значило, что повесит.

В большой комнате Белоусов присел у бака, черпал ковшом и плескал на пол.

- Белоусов! Это кипяченая.

- Так теплая же, сестрица. Теплой полы лучше моются.

- Для полов вода в бочке, у крыльца. Из бака только пить и мыть инструмент. На крышке написано.

Белоусов посмотрел на крышку с большим уважением. Надпись Анна вывела углем еще позавчера, крупными буквами: «Кипяченая. Не трогать». Читать Белоусов не умел.

- Крышку с надписью не открывать. Так и запомните.

- Слушаю.

Склад стоял на Лазаревом мысу, шагах в ста от берега, выше той черты, куда в шторм докатывалась вода. Рыбаки держали в нем соль и сети, потом перенесли засолку дальше к лиману. Печь в углу осталась от сторожа, который зимовал здесь, когда склад еще был складом. Стены были крепкие, крыша не текла, гнилые доски в полу перестелили. Шесть коек Савва сколотил из нового теса. На них лежали тюфяки, набитые сеном, и чистое белье, госпитальное и привезенное Анной из Александровска.

Бак с кипяченой водой, под крышкой, держали у печи, а на лавке две бутыли с той же водой, заткнутые ватой. На полках, на чистой бумаге, лежали бинты, марля, вата и индивидуальные пакеты, рядом склянки с ярлыками, которые надписал Шестаков. Склянку эфира провизор отпустил на всякий случай, и Шестаков поставил ее отдельно. Из шести банок мази Анна привезла на мыс две, а четыре ждали в госпитальном леднике. Эти две она держала в ящике с мокрыми опилками, в яме у ручья, под дерном, и опилки поливала каждое утро.

Перевязочная за дощатой перегородкой вышла тесная, но светлая. Стол достался от рыбаков: на таких разделывали кету. Его выскоблили песком, обварили кипятком и затянули клеенкой. Рядом поставили табурет для тазов и полку. Инструмент лежал на ней в эмалированном лотке, в карболке. Вадим карболку не любил, Анна тоже, но спирта дали мало, и его она берегла для рук и кожи. Кипятили инструмент на большой печи, в котле для рыбы, с решеткой. На гвозде висела кружка Эсмарха с длинной резиновой трубкой, а на полке лежала коробка с дренажными трубками из госпитальной аптеки.

Под навесом у берега Савва поставил козлы. На них ставили носилки, чтобы осмотреть человека прежде, чем нести наверх. Рядом лежали одеяла в брезенте и четверо носилок: двое казенных и двое, которые Савва сделал из жердей и мешковины. Дрова сложили у задней стены склада. Воду брали из ручья выше по склону.

Котлов было два. Луженый, в четыре ведра, пришел из интендантства по требованию за подписью Лосева. Чугунный Анна купила на рыбалке у приказчика, и тот два дня уверял ее, что продает себе в убыток. Оба поставили под навесом на камни, и в одном вода кипела почти с утра до вечера.

Доктор Самойлов наблюдал за всем этим уже третий день.

Зубарев должен был приезжать по надобности, а принимать пункт Ремезов прислал Самойлова. На неделю, посмотреть, что за отделение завелось здесь у госпиталя. Самойлову было лет пятьдесят пять. Высокий, сутулый, с седой бородой, подстриженной как придется, он ходил в парусиновом пиджаке поверх жилета, с пенсне на шнурке. Из нагрудного кармана торчала деревянная трубка стетоскопа. Двадцать с лишним лет Самойлов служил врачом в провинции, сначала в земстве, потом в Приморье, а с начала войны его взяли в госпиталь. Это он рассказал в первый вечер, коротко, как пишут в послужном списке, и к этому не возвращался.

Делал он мало. Больше ходил, заложив руки за спину. Обошел склад, навес, ручей, заглянул в бак, постоял у котлов. Вопросы задавал редко, а увиденное записывал в книжку. Что он пишет, Анна не спрашивала. Ремезову надо было знать, что устроила на мысу сестра, которая добилась всего этого через его голову.

Когда Анна вышла на крыльцо, Самойлов стоял у навеса и смотрел, как Савва выносит обрезки косяков.

- Напрасно вы с ним воюете, сударыня.

- Дверь была узкая, Павел Андреевич.

- У вас для перевязочного пункта все слишком широко. Дверь, окно, рукомойник у стола. Можно подумать, вы собрались здесь больницу устроить.

- Не собралась, не беспокойтесь.

- И правильно. Пункт должен принять человека, перевязать, обогреть, накормить и отправить в Николаевск. Это этап, а не лазарет. Задержите тяжелого на сутки, и у вас будет лазарет без врача.

- Так и будет. Принять и отправить. Я то же самое говорила Федору Ильичу.

- Говорили. Только распоряжаетесь вы так, будто вас назначили заведовать губернской больницей.

- Меня назначили старшей сестрой. Других сестер здесь нет. Значит, надо распоряжаться.

Самойлов хмыкнул и пошел к ручью.