- Все, - сказал Самойлов. – Большего мы не сделаем.

И спокойным голосом добавил:

- Думаю, часа два ему осталось, если не меньше.

- А если оперировать?

- Оперировать?

Он хмыкнул и обвел глазами перевязочную.

- Здесь? Такую грудь не стали бы вскрывать ни в Николаевске, ни в Хабаровске. Он умрет, как только ему дадут эфир. Да и давать его здесь некому, и резать некому, и помогать. Мы только ускорим конец.

- Павел Андреевич, послушайте еще раз. Справа, сверху, - попросила Анна.

- Я слушал.

- Пожалуйста.

- Я слушал, сударыня. Два раза. Справа ничего нет. Что вы хотите там услышать?

Анна взяла трубку со стола сама. Слушать ее научил Вадим, еще в Петербурге, хотя и говорил, что это ей еще рано. Она отвечала, что уже слушала по собственной инициативе, когда работала в Красном Кресте,

Слева дыхание было громкое, жесткое и частое. Справа, под ключицей, в трубке трещало и шуршало: под кожей хрустела эмфизема. Вдоха за этим треском слышно не было. Сбоку и ниже то же самое. Самойлов не ошибся.

Тогда она положила левую ладонь на грудь, прижала средний палец к межреберью и стукнула по нему средним пальцем правой руки. Слева звук вышел обычный, ясный. А справа палец отозвался громко и гулко, как по пустому ящику. Анна спустилась ниже, к соску, потом к самому краю ребер. Везде звенело. Тупости не было нигде, даже сзади, куда она дотянулась, просунув руку за одеяла.

Потом она нащупала дыхательное горло над грудиной. Под распухшей кожей это удалось не сразу: пальцы проваливались в хрустящую мякоть, пока не уперлись в твердые кольца. Горло стояло не посередине. Его сдвинуло влево.

О подобном Вадим писал в тетради.

Она лежала на полке, рядом с книгой прихода. Вадим писал ее для врачей и фельдшеров острова.

«Грудь после удара или сдавления, больной задыхается. Не спеши списывать все на кровотечение и ушиб легкого. Воздух в плевре может встать под давлением. Тогда он поджимает легкое, толкает средостение в здоровую сторону и пережимает большие вены, и сердцу нечего качать. Больной синий, пульс пропадает, вид безнадежный. Сними давление, и через минуту это другой человек».

Ниже Анна когда-то подчеркнула еще одно место.

«Кровь или воздух? Дыхания не слышно в обоих случаях, ухом их не различишь. Выстукивай. Кровь: тупо, снизу, граница растет. Воздух: звонко, коробочно, по всей стороне. Горло уходит в здоровую сторону. Вены на шее полные, но под эмфиземой их не увидишь».

- Павел Андреевич, я думаю, у него клапанный пневмоторакс. Напряженный. При каждом вдохе воздух входит в плевру и обратно не выходит. Давление растет. Поэтому ему со вчерашнего дня все хуже, а не лучше.

Самойлов посмотрел на тетрадь у нее в руке, потом на нее.

- Пневмоторакс у него есть, я вам так и сказал. При переломе ребер без этого редко обходится. Только пневмоторакс лечат покоем, сударыня. Воздух рассасывается сам.

- Сам рассасывается, если больше не входит. А у него входит. Справа звенит сверху донизу, при крови внизу было бы тупо. И горло сдвинуто влево. Его давит воздух, Павел Андреевич, а не кровь.

- Может быть, там и кровь, и воздух, и легкое в клочья. Так тоже бывает. С чего вы взяли, что его убивает именно ваш клапан?

- Вчера он стоял на ногах и ругался. Если бы лопнул большой сосуд, он умер бы вчера, в лодке. А ему с каждым часом хуже. Так бывает, когда воздуха прибавляется.

Самойлов не ответил. Евсей хрипел, голова у него клонилась к плечу, и Ткачук придерживал ее ладонью.

- Надо выпустить воздух. Сейчас. Войти в грудь спереди, во втором межреберье, и поставить трубку под воду.

- Под воду, - повторил Самойлов. - Сифон Бюлау. Это при гнойном плеврите, а не при свежей травме.

- При воздухе тоже. Воздух выходит пузырями, а назад вода его не пускает.

Самойлов снял пенсне и потер переносицу.

- Вы сестра милосердия, сударыня. И предлагаете резать грудь человеку, который едва дышит.

- Именно потому, что едва дышит. Если ничего не делать, он умрет.

- Он умрет в любом случае. Вы только добьетесь, чтобы он умер от вашего ножа.

- Тогда сделайте вы. Вы врач.

- Нет.

Он сказал это без злости.

- Двадцать пять лет я лечу людей. Тиф, оспу, отморожения, переломы, гнойники. Видел, как умирают после таких сдавлений. Грудь я не вскрывал ни разу и сейчас не стану. Не из страха, а потому, что знаю, чем это кончится. Ему даже обезболивающее давать нельзя, в таком состоянии.

Анна посмотрела на Евсея. Губы у него потемнели еще сильнее, чем под навесом.

Резать грудь и она не умела. За время работы в Красном Кресте бывало, что сама чистила раны и шила кожу. Потом несколько раз помогала мужу. Гнойник она бы вскрыла, не задумываясь. Но грудь – это совсем другое. Анатомию она знала, но это было очень мало. Межреберные сосуды идут под нижним краем ребра. Промахнется, и человек истечет кровью внутрь, а спасать его здесь некому.