Деньги Семён отдал ему вечером, в писарской при батальонном лазарете, выслушав рассказ о морском чудовище. На полках там рядами стояли банки, каждая заткнута ватой, на каждой ярлык с номером. У печи висел градусник. В некоторых банках по мутному отвару расползлась белая плесень, в одной она уже позеленела. Шабанов посмотрел и ничего не спросил. Если доктору нужна плесень, пускай.

Семён отсчитал пятьдесят рублей десятками и положил на стол. Шабанов пересчитал сам и убрал за пазуху.

- Капитан говорит, кит, - сказал он.

- Слышал.

Шабанов надел шапку, но уходить не стал.

- Я на этом берегу десять лет, Семён. Китов перевидал, может, сотню. И у самого борта видел, и дохлого на отмели. Мы с Петром с того дохлого неделю жир топили.

Он помолчал.

- А такого не видел ни разу.

*****

Сивков и Шалыгин вернулись из охранения незадолго до полудня, часа на три раньше смены. Берданки висели у обоих за спиной, а в руках они несли две жерди, продетые в рукава шинели. На шинели лежал мертвый солдат.

Шли они не тропой, а напрямик через лагерь, к землянке Быкова. Дружинники у навесов поднимались с мест и смотрели им вслед. Я увидел их из землянки Пахомыча, где заканчивал перевязку, и вышел. Пахомыч пошел за мной.

Жерди опустили на траву перед входом к Быкову. Сам он показался в дверях с карандашом в руке. Почти сразу подошли Ракитин и Стрижак.

- Где? - спросил Быков.

- У дороги, ваше высокоблагородие. Версты за три отсюда, где она распадком к ручью спускается. На обочине лежал, под кустом. С дороги особо не видно.

- Кто такой?

- Солдат. Не из дружины.

Сивков снял шапку и вынул из нее солдатскую книжку и серый конверт.

- Вот. За пазухой у него было.

Все это он подал Быкову. Книжка разбухла, покоробилась и по краю побурела от крови. Быков разлепил ногтем страницы и прочел:

- Рядовой второй роты Корсаковского резервного батальона Лаптев Игнатий. Из крестьян Вятской губернии. На службе с девятьсот второго года.

Конверт он перевернул. Аккуратным писарским почерком на нем было выведено: «Капитану Быкову. В собственные руки».

- Это вчерашняя стрельба, получается. Японская засада, несколько человек. Застрелили и быстро ушли, потому что поняли, что теперь о них знают.

Шалыгин стоял рядом и молчал. Халат на нем был мокрый до пояса. Ручей они переходили с ношей вброд.

В конверте лежал лист писчей бумаги, сложенный вчетверо. Отослав дружинников, Быков прочитал про себя, потом нам вслух.

Негромко и безо всякого выражения.

«Капитану Быкову.

После двухдневного боя отряд, понеся тяжелые потери убитыми и ранеными, отошел в горы. Патронов в ротах осталось менее двадцати на винтовку, сухарей на три дня. Раненых много, нести их не на чем. Дороги на север заняты неприятелем.

Вследствие понесенных потерь, расстройства частей и невозможности дальнейшего сопротивления я вынужден прекратить военные действия и сдаться неприятелю. Считаю продолжение борьбы бессмысленным и советую Вам, во избежание напрасной гибели людей, последовать моему примеру.

Полковник Арцишевский».

*****

- Не пройдут, - строго произнесла Анна.

Плотник Савва посмотрел на проем, потом на нее. Дверь в перевязочную он навесил с утра, обстругал косяки и, судя по лицу, считал работу законченной.

- Пройдут, сестрица. Боком.

- Боком носят комод. А на носилках будет лежать человек. Ткачук, Белоусов! Принесите носилки.

Санитары, двое похожих друг на друга нестроевых, которых дала крепость, принесли из-под навеса казенные носилки и попробовали внести их в перевязочную. Ручки уперлись в косяки. Белоусов, шедший сзади, повернул свой конец, носилки встали наискось, и Ткачук задел плечом свежий наличник.

- Ручки мешают, - сказал Савва.

- С ручками их и носят.

- Так можно на руках занести.

- Человека с перебитым бедром? Расширьте. И порог снимите, об него все спотыкаются.

Савва почесал затылок и пошел за инструментом.

Спорить с ним Анна начала в первый же день. Савва поставил перегородку не по ее меловой черте, а на аршин ближе к окну: так ему было удобнее прибивать. Пришлось переносить, и с тех пор он переделывал за ней почти все. Опустил полки, расширил окно в перевязочной, перевесил дверь. Работал он быстро и чисто, но каждую переделку принимал как личную обиду.

Пока он пилил, Анну ждали трое. Феня, дочь линейного надсмотрщика с телеграфной станции, стояла с пустой корзиной. Анна наняла ее стирать, носить воду и торговаться за рыбу: Феня выросла на мысу и говорила по-гиляцки. Гиляки опять просили за кету не деньги, а чай, и надо было решить, сколько. Фельдшер Шестаков, прибывший по указанию Ремезова помогать Анне (да, именно так), держал склянку с сулемой и спрашивал, куда ее поставить, чтобы никто не спутал с борной. Белоусову нужны были гвозди.

Анна ответила по порядку. Чаю четверть фунта, и пусть несут всю кету, какую поймали утром. Сулему наверх, к морфию, борную оставить внизу, у бинтов. Гвозди у Саввы. Белоусов посмотрел на Савву, который пилил косяк, и решил подождать.

Рукомойник с первого дня висел в большой комнате у печи, потому что туда было удобно носить воду. Анна сняла его с гвоздя.