Если ничего не делать, он умрет через час или два. Если сделать неправильно, тоже умрет, только раньше и от ее руки.

Ремезову она обещала, что резать здесь никто не будет.

- Я сделаю сама, - сказала Анна, стараясь казаться абсолютно уверенной в себе.

Самойлов долго на нее смотрел.

- Разрешить вам этого я не могу, - ответил он.

Потом подумал и добавил.

- И запрещать не стану. Он все равно умрет. Но отвечать будете сами. Если будет разбирательство, скажу, что запрещал, а вы меня не послушались. С вами сложно спорить. Я знаю, что вы умеете писать жалобы, у вас есть фамилия отца, поэтому делайте, что хотите. Оттаскивать вас от стола в мою компетенцию не входит. Делайте что хотите.

Он отошел к окну и встал там, демонстративно сложив руки на груди.

Демид топтался в дверях и мял в руках шапку.

- Я попробую выпустить из груди воздух, - сказала ему Анна. - Может не помочь, но шансы есть.

- Делай, сестрица. Чего уж теперь. Мож чего получится.

- Тогда идите на берег, к своим. Я позову.

Тетрадь она раскрыла на полке напротив стола и прижала банкой с ватой, чтобы страница не перевернулась. Руки она мыла дольше, чем нужно: мыло дважды чуть не выскользнуло в таз. Щеткой, горячей водой, потом спиртом, до локтей. Пока мыла, она говорила, не оборачиваясь.

- Шестаков, инструмент из карболки, сполосните кипяченой. Скальпель, два зажима, иглу с шелком. Дренажную трубку, ту, что потолще. Ткачук, держите его сзади за плечи, чтобы не сполз. Белоусов, правую руку, вот так, вниз и в сторону, и крепко. Он будет дергаться. Феня! Бутыль с кипяченой водой, от печи, и стеклянный наконечник от кружки Эсмарха. Шестаков, потом встанете слева и будете держать пульс. Говорите мне, если что.

Она еще раз выстукала правую сторону, сверху вниз. Звенело. Потом глянула на раскрытую страницу. В самом низу Вадим писал, где входить: «Второе межреберье, по средней ключичной линии, по верхнему краю третьего ребра, сосуды идут под нижним краем. Троакар или толстая игла. Нет их, разрез на два пальца и зажимом тупо, до провала». Троакара в госпитальном наборе не было. Игла от шприца Праваца была тонкая и короткая, через раздутую воздухом грудь она бы не достала.

Кожу под ключицей Анна протерла спиртом. Под ватой хрустело.

Угол грудины под вздутой кожей пальцы нашли не сразу. Анна давила, пока не нащупала на грудине поперечный бугор. Сбоку к нему подходит второе ребро. Второе ребро, под ним межреберье, ниже третье. Середину ключицы она нашла по ее концам и повела палец от нее вниз. Здесь, по верхнему краю третьего ребра.

Скальпель она взяла так, как его держал Вадим. Кончик лезвия дрожал. Анна поставила ребро ладони Евсею на грудь, рядом с отметкой.

Теперь не торопиться.

Кожа разошлась легко.

Евсей резко дёрнулся, захрипел и попытался отстраниться. Ткачук удержал его за плечи, Белоусов крепче взял за руку.

- Держите, только грудь не сдавливайте! - приказала Анна.

Евсей попытался вскрикнуть, но вместо крика вырвался короткий, мучительный стон. Он ещё раз слабо дёрнулся и затих.

Анна стиснула зубы. Обезболить его она не могла.

Под кожей была не обычная желтоватая клетчатка, а бледная пузыристая мякоть: ткани пропитались воздухом, и он лопался под лезвием с тихим треском. Крови было немного. Разрез вышел короче, чем нужно, и Анна провела еще раз, на полпальца дальше.

Она взяла зажим, сомкнула бранши и повела его в глубину, по верхнему краю ребра.

Евсей снова застонал, но уже гораздо тише. Голова его бессильно откинулась на плечо Ткачука.

Мышцы не пускали. Сколько сил для этого нужно, она не знала и боялась нажать, проскочить и уйти концом в легкое. Зажим соскользнул с ребра. Анна вернула его на место.

- Не выдержит, - холодно констатировал от окна Самойлов.

Анна не ответила.

Евсей дышал теперь реже. Между вдохами появились паузы, и каждая выходила длиннее прежней.

- Пульс пропадает, Анна Николаевна, - сказал Шестаков.

Она надавила сильнее. Зажим ушел глубже, на палец, и снова встал.

- Вы его только мучаете, - сказал Самойлов.

Евсей перестал хрипеть.

Только что он хватал ртом воздух, а теперь рот так и остался открытым, и грудь под ее ладонью больше не поднималась. Голова сползла по одеялу набок. Ткачук подхватил ее.

Анна взялась за запястье. Пульса не было.

- Все, - произнес Самойлов, догадавшись, что произошло, по лицу Анны. - Я вас предупреждал.

Она посмотрела Евсею в лицо. Серое, неподвижное, глаза в щелях смотрят мимо нее. Опоздала.

- Оставьте его, сударыня. Отойдите.

Строчки, которые она когда-то пробежала глазами, вспомнились сами, целиком.

«Пульс на запястье пропал, это еще не остановка. Сердце бьется, но вхолостую: вены пережаты, качать ему нечего. Надо не ждать. Делать, пока оно не встало совсем».