Глава 1

*****

Руку она узнала раньше, чем прочла первое слово.

Буквы клонились вправо и теснились одна к другой, а строка в конце задиралась вверх, к краю листа. Концы слов тонули в волнистой черте. Всю харбинскую зиму Анна угадывала их по смыслу, когда переписывала набело его журналы. Химический карандаш он вдавливал в начале слова и к концу отпускал, и каждое слово бледнело к хвосту. Лист был вырван из полевой книжки.

«Аня», и точка. Так он с ней и разговаривал: имя, и сразу о деле.

«Бои тяжелые, мы отходим на север». Анна дочитала строку, вернулась к ее началу и прочла снова.

Дальше было про Погиби. Пролив она видела в июне с палубы, когда шли из Николаевска. Низкий берег материка с одной стороны, сопки острова с другой, и капитан, который весь день стоял у штурвала. Если займут Александровск, писал Вадим, сообщение с материком будут держать там. Раненых и больных повезут туда же, а на той стороне их принимать некому.

Про себя в этих строках он не написал ничего. Отряд отходил, японцы шли следом, а он думал, куда девать раненых, когда отступать станет некуда.

«Возьмись за это ты. Доверить такое я могу только тебе». Ни «береги себя», ни «жди». Он не прятал ее от войны, а давал ей работу.

«Перевязку и мазь возьми, сколько дадут». Сколько дадут. Корнилова он знал.

Следующие строки она прочла медленнее. Если придется уходить с острова, он будет пробовать выйти к Погиби. «Обещать не стану». Перед «стану» стояло зачеркнутое «могу». Без помарок он не писал ни одной страницы, а переписывать набело ему всегда было некогда. «Но если выйду, то туда».

Туда, к тому самому проливу. Если он выйдет, то выйдет к воде, а на другом берегу будет она.

Над подписью, у самого края листа, стояли еще два слова. Сначала Анна их пропустила.

«Я здоров».

Она прочла их несколько раз подряд. Потом еще, по одному слову.

На пороге кашлянули. Мужик так и стоял в дверях, с шапкой в руках, и в комнату не входил.

- Простите, - сказала Анна. - Да вы войдите.

- Ничего. Сапоги у меня.

Она подошла к нему, не выпуская письма.

- Где вы его видели?

- У Владимировки. На дороге.

- Когда?

- Числа не помню. Дня через два, как японец высадился. Войско ночью шло, на север. А доктор у дороги стоял, у костра. Раненых перевязывал.

- Он сам не ранен?

- Не видать было. Ходил, распоряжался.

- Не хромал? Рука не на перевязи?

Мужик подумал.

- Нет. Здоровый.

- С ним были военные? Казаки?

- Войска много шло. Солдаты, дружина. Конные тоже были, а казаки или кто, не скажу. Темно.

- Казачий офицер, Стрижак. Не слышали такую фамилию?

- Не слыхал.

- А полковник? Ракитин?

- Офицеров там много ходило, барыня. Не глядел я на них.

Костер у дороги, раненые. Ходит сам, распоряжается. Ничего другого Анна от Вадима и не ждала. Она заметила, что сжимает письмо, и разжала пальцы.

- Почему письмо шло так долго?

- Дорога. Подводы все под войско забрали, лошадей тоже. Где пешком, где с попутными. Дожди, на бродах сидел. А потом в тайге лихорадка взяла. Лежал в зимовье.

- Долго?

- Нет. Не считал.

Анна посмотрела на него так, как смотрела в приемной на новых больных. Лицо обветренное, под глазами мешки, белки чистые. Если его и трясло где-то в зимовье, теперь он стоял на ногах.

- Вы есть хотите?

- Воды бы.

Анна принесла воды. Он выпил все, не сходя с порога, вытер бороду рукавом. Она отрезала от каравая край, подумала и отрезала еще. Хлеб он сунул за пазуху, туда же, где нес письмо. От еды отказался.

Анна достала из ящика кошелек и вынула пять рублей. Мужик посмотрел на деньги, потом на нее, взял и спрятал в шапку.

- Спасибо, барыня.

- Это вам спасибо. Если пойдете опять на юг, возьмете от меня письмо? Я напишу сейчас, это недолго.

- Не пойду я туда. Не теперь. Мне к себе надо.

Шапку он надел уже в сенях. Наружная дверь хлопнула, по тротуару простучали сапоги, потом и их не стало слышно.

Анна накинула крючок. Кольт так и лежал на табурете. Она убрала его обратно в ящик стола, к кошельку, и села к лампе.

Теперь она прочла письмо целиком, от «Аня» до подписи, не останавливаясь.

Телеграмма из Найбучи лежала в учебнике, на плечевом сплетении. Анна вынула ее и положила рядом с письмом. «Здоров. Все хорошо. Вадим». И теперь: «Я здоров». Больше двух слов о себе из него было не вытянуть ни телеграфом, ни письмом.

Человек с юга видел его через два дня после высадки. Что было потом, письмо не говорило. Представлять это Анна запретила себе.

Неделю назад в бельевой Евдокия Ильинична уговаривала ее уехать. Анна ответила тогда: он на острове, и пока он здесь, я тоже здесь. Она сказала это не сгоряча и отступать не собиралась.

Теперь уезжать велел он сам.