Обижаться на него было не за что. Он не был ни злым, ни глупым, и почти все, что он говорил, Анна сама повторяла себе в Николаевске. Раздражало его другое: на пункте, где по чину старше всех он, распоряжается молодая женщина в косынке. Это Анна понимала, но уступать все равно не собиралась.

Утром, как каждый день, она сходила на телеграфную станцию. Начальник станции увидел ее в дверях и покачал головой раньше, чем она спросила. На ее имя ничего не было. С юга по-прежнему ничего не проходило.

Семён обещал дать знать в тот же день. Значит, к Погиби Вадим пока не вышел. Дальше Анна не думала. Если он придет, переправляться будет сюда же. Другой дороги с острова у него не будет.

К обеду хмурый Савва расширил проем и снял порог. Ткачук с Белоусовым пронесли пустые носилки туда и обратно, ручки ни за что не зацепились, и Савва проводил взглядом исподлобья. Рукомойник висел у стола, под ним стоял таз. Феня принесла от гиляков кету, и в чугунном котле варилась уха на всех.

Последним делом Анна разлиновала книгу прихода. Номер. Звание, имя и фамилия. Откуда доставлен. Когда прибыл. Чем ранен или болен. Что сделано. Куда отправлен. Под заголовками страница осталась чистой. Анна положила книгу на полку в перевязочной, рядом со своей тетрадью.

Через несколько минут с пролива закричали.

Кричали несколько голосов сразу. Анна вышла на крыльцо. К берегу тяжело шла большая гиляцкая лодка из досок, на четырех веслах, и человек на носу махал шапкой. Слов было не разобрать.

- Носилки, - сказала Анна. - Ткачук, Белоусов, бегом. Шестаков, со мной.

Лодка ткнулась носом в гальку. Двое выпрыгнули в воду по колено и потянули ее на берег. Гребец на корме, гиляк, сложил весла и остался сидеть. На дне, на свернутом парусе, полулежал человек, привалившись спиной к мешку.

Бородатый мужик, мокрый до пояса, схватил Анну за рукав.

- Сестрица, брат у меня. Помирает. Где доктор?

- Доктор здесь. Кладите на носилки, под спину и под плечи. Голову держите.

Переложили его вчетвером. Он не застонал, только задышал еще чаще.

Под навесом носилки поставили на козлы. Мужчина лет тридцати пяти, крупный, с тяжелыми руками, зарос рыжеватой щетиной. Дышал он часто и шумно, широко раскрывая рот. Губы и мочки ушей стали серо-синими, лоб был в холодном поту. Когда Анна заговорила, он открыл глаза и посмотрел на нее, но ответить не смог: на слова у него не хватало воздуха. Пульс на запястье бился часто и слабо.

Держать его под навесом было незачем.

- Наверх. Сразу в перевязочную.

По дороге брат рассказывал, держась за край носилок. Больного звали Евсей Бармин, брата Демид. Вчера разгружали кунгас, возили на берег казенные ящики. Лодку качнуло на волне, ящик сорвался с веревки и прижал Евсея к борту, грудью, справа. Ящик сняли, Евсей встал сам, выругался и даже сел за весло. К вечеру начал задыхаться. Ночью лечь не мог, сидел, держась за лавку, а под утро перестал отвечать.

- На станции сказали, на Лазаревом теперь больница. И доктор есть. Мы и повезли.

Носилки прошли в дверь, не задев косяков.

Уложить Евсея не удалось. На спине он начинал задыхаться совсем и хватался руками за край стола. Ткачук подсунул ему под спину свернутые одеяла, и его устроили на столе полусидя. Анна разрезала ножницами мокрую рубаху.

Правая половина груди почти не двигалась. Левая ходила часто и коротко, а правая отставала, стояла выпуклой, и межреберья на ней сгладились. Сбоку, ниже подмышки, расплылся багровый кровоподтек с темной полосой от края ящика.

Но больше всего Анну поразило другое.

Шея у Евсея распухла так, что не было видно ни ключиц, ни ямки над грудиной. Лицо стало одутловатым, веки набрякли, глаза смотрели из щелей. Кожа над правой ключицей натянулась и блестела. Так блестит отек, только отек за сутки так высоко не поднимается.

Анна осторожно тронула шею.

Под пальцами захрустело, как сухой снег в горсти. Она нажала ниже, над ключицей, потом на груди, у соска. Хрустело везде.

Воздух. Под кожей был воздух. Подкожная эмфизема: где-то в груди порвалось легкое, и оттуда его выдавливало в ткани, вверх, к шее и лицу.

Ран на коже не было. Ссадина на боку, кровоподтек, и больше ничего.

Самойлов пришел через минуту. Он вымыл руки у рукомойника, не сказав ни слова о том, где тот висит, и подошел к столу. Нажал пальцами на бок, и там хрустнуло по-другому, глуше и грубее. Евсей дернулся и захрипел. Самойлов вынул трубку, послушал справа, потом слева, переставляя ее с места на место, и снова справа. Потом взял Евсея за запястье и посмотрел на часы.

- Сто сорок, если не больше, - сказал он. - Еле прощупывается.

Трубку он положил на край стола.

- Ребра справа сломаны, и не одно, это слышно без всякой трубки. Легкое порвано, раз воздух под кожей. Справа дыхания нет. Значит, легкое спалось или его залило кровью, а скорее и то и другое. Пульс вы видите сами. При таком сдавлении рвутся и сосуды, сударыня, бывает, что и крупные. Кровь уходит внутрь, и мы ее не видим.

- Что вы будете делать?

- Камфору. Покой.

- И все?