Бумажный фильтр он брать не стал. Через бумагу отвар шел бы до вечера, а у него всего два часа. Он поставил на стол две бутыли, прокипяченные накануне, вставил в них воронки и заложил вату, а поверх нее марлю в два слоя.

Банку Семён наклонял медленно и придерживал пленку шпателем, который перед этим подержал в пламени спиртовки. Плотная, как мокрый войлок, она отставала от стекла неохотно. Отвар шел из-под нее желтый, почти прозрачный. Потом Семён вытряхивал пленку в ведро, а пустую посуду ставил в угол, горлышком вниз.

За стенами все время что-то происходило. Во дворе подавали команды, скрипели колеса, ржала лошадь, которую никак не могли завести в оглобли. Мимо окна прошел взвод с винтовками на ремне, за ним еще один. Кто-то пробежал по крыльцу туда и обратно.

Дверь приоткрылась, в щель просунулась голова молодого солдата.

- Каптенармус спрашивает, долго ты еще со своими банками.

- Скоро.

Голова исчезла.

Ланолин стоял у печи и был мягкий. Семён выложил его в большую фарфоровую ступку и стал понемногу подливать отвар, работая пестиком. Шло это медленно. Плеснешь лишнего, и мазь пойдет каплями, тогда ее хоть выбрасывай. Когда ланолин больше не принимал ни капли, Семён добавил вазелина и растирал, пока мазь не стала светло-желтой, одинаковой от края до края, без водяных прожилок.

Ступки хватало на два фунта. Мазь Семён раскладывал шпателем по фунтовым банкам, прокипяченным вчера, и постукивал каждой о стол, чтобы внутри не оставалось пустот. Потом пробка, потом воск. Воск грелся в жестяной кружке над спиртовкой.

Ко второй ступке на крыльцо поднялся санитар из розановского лазарета, тот немолодой солдат, которого Семён как-то посылал провожать Анну Николаевну. В писарскую он только заглянул.

- Лазарет уходит. Доктор велел передать: ждать не будем, догоняйте с обозом.

- Догоню.

Санитар посмотрел на ступку.

- Это та, которой гнойных мажут?

- Она.

- Не засиживайтесь, пожалуйста!

Он ушел. По двору простучали колеса лазаретных подвод, и стало тише.

К пятой ступке во дворе остались одни обозные. Батальон ушел. Каптенармус заглянул еще раз, красный, без книги, и взял Семёна за предплечье.

- Все кашу варишь?

- Почти доварил.

- Почти... Через полчаса чтоб был на подводе.

Когда он ушел, Семён снова вымыл руки. Каптенармус до этого держался за вожжи, за ящики и бог знает за что еще. Торопиться было надо, но грязными руками в отвар не лезут. Испорченная партия никому бы не помогла.

Восемь раз ступка давала по две банки. На девятый вышла одна, неполная. Всего получилось семнадцать.

Перед тем как закрыть последнюю, он взял шпателем мазь из середины и посмотрел на свет. Капель не было, мазь не отслаивалась и держалась плотно. Он закрыл банку пробкой и залил воском, как остальные.

Проверить силу было негде и некогда. Лунки на блюдце дают ответ через сутки, а через сутки здесь будут японцы. Одну пробирку отвара Семён налил отдельно, заткнул ватой и уложил к культурам, на потом. Ярлыки, нарезанные еще на прошлой неделе, он разложил на скамье у двери и написал на каждом печатными буквами: «Партия третья. Сила не проверена». Потом наклеил их на банки.

Ящик он набил стружкой, которую принес мешком из рябовской артели еще в конце июня, вместе с досками для полок. Банки встали в два слоя, плотно, одна к другой. Сверху он щедро полил все колодезной водой, чтобы промокло до дна, и прибил крышку.

В тетрадь он записал: слито двадцать две, выброшено две, мази семнадцать банок, сила не проверена. Поставил число.

Ступку, шпатели, воронки, весы и спиртовку он сложил в открытый ящик, к чашкам Петри. Из трех дюжин чашек, привезенных из Петербурга, целыми остались девятнадцать. Этот ящик Семён тоже заколотил.

Подвода въехала во двор, когда он вбивал последний гвоздь. Двор к этому времени почти опустел. У коновязи стояли еще две, и каптенармус ходил между ними с книгой.

Ящики ездовой выносил вдвоем с другим солдатом. Первым Семён отдал ящик с третьей партией и сам проводил его до места. В телеге уже лежали мешки с сухарями. Ящик поставили у переднего борта, и Семён подоткнул под него свернутый брезент, чтобы не ездил. Следом пошли культуры, остаток второй партии и посуда.

Семён вернулся в писарскую. Снял с гвоздя тетрадь, завернул в тряпку градусник и сунул все в мешок, туда же фартук. Потом надел пиджак и оглядел комнату.

Полки стояли пустые. В углу громоздились банки из-под посевов, на столе под окном остались пятна воска и черные круги от спиртовки. Семь недель Семён проработал здесь с утра до темноты. На четвертые сутки после первого посева он показывал доктору белые островки на отваре. Корнилов в том же июне простоял у этих полок пять минут и сказал «хм».

Возвращаться сюда Семён не собирался. Он закинул мешок на плечо, проверил в кармане наган и пошел к двери.

Он уже открыл ее, когда у пристани грохнуло.