— Здрав будешь, Ванька, коли дурить перестанешь.

На вид ему было около пятидесяти. Крепкий, широкоплечий, с короткой проседью в бороде и тяжёлыми руками человека, которому инструмент знаком не по рассказам. В одной руке он держал свёрток, перетянутый бечевой.

— Здравствуй, Пелагея, — сказал он уже другим тоном.

Вот и ещё один ответ: значит, её зовут Пелагея.

— И ты здрав будь, Пров Игнатьич, — отозвалась она.

— Дуня.

Девочка кивнула и придвинулась ближе к печи.

— Садитесь, — предложила Пелагея.

— Я не в гости.

Шабров прошёл к столу и положил на него принесённый свёрток. Бечева соскользнула, открывая несколько небольших металлических заготовок. Я подошёл ближе.

— Лодыжки отдельно, пружины отдельно. Урок на неделю. Не перепутай.

— Не перепутаю.

Я ещё не знал, что именно от меня требовалось с ними сделать и каким инструментом здесь придётся работать, но сами детали были понятны. Остальное выясню по месту, в крайнем случае, может, руки Ваньки подскажут так же, как ноги подсказали дорогу домой.

Шабров не уходил. Он оглядел меня с ног до головы и задержался на лице. Я невольно выпрямился ещё сильнее.

— Слыхал я, ты сегодня стволы судить взялся.

— Не судил. Сказал, что видел, — пожал я плечами.

Раздражение кольнуло сразу: выходило, что назвать опасный дефект — уже лезть не в своё дело.

— Вот как, — Шабров потянул к себе лавку и сел. — Замочник ствольное железо смотрит — тебе не совестно?

Я мог бы ответить, что наличие или отсутствие дефекта в металле мало зависит от того, кто именно на него смотрит. Но, судя по всему, именно такие ответы от Ивана Курбатова сейчас были нужны меньше всего.

— Совестно, Пров Игнатьич, — для виду покаялся я. — Сказалось само.

— Само, значит, — он провёл большим пальцем по ладони. — «Само» у тебя, Ванька, второй раз за два года по фамилии Курбатов случается.

Пелагея у печи замерла, но не повернулась.

— Отец твой тоже всё «само» говорил, пока про него самого не заговорили.

На это я отвечать не стал: защитить отца Ваньки я не мог, ведь кроме нескольких слов Пелагеи, о нём ничего не знал. Согласиться с Шабровым — тем более. Оставалось молчать.

Старшой, похоже, понял это по-своему.

— Вот и ладно. Хоть сейчас язык придерживать научился, — он подвинул одну из заготовок пальцем, но вдруг спросил: — Про государев смотр слыхал?

Я посмотрел на него. В голове ничего не отозвалось, зато Пелагея даже не подняла глаз. Значит, речь шла о чём-то, что Ванька должен был знать, потому я коротко кивнул.

— Тогда вспомни, — продолжил Шабров. — При покойном государе, в двадцать шестом году, замки на заводе смешали. Те, что в арсенале лежали, с теми, что из готовых ружей сняли.

Он показал ладонями, будто действительно сгребал перед собой детали.

— А после обратно собрали. И что?

Я благоразумно промолчал.

— Каждый замок действовал так, будто его к своему же ружью и поставили, – Шабров посмотрел на меня, проверяя, понимаю ли я смысл. Естественно, я понимал, причём немного иначе, чем ему хотелось.

— Вот это мастерство, Ванька. Не вчера придумано. Сорок лет руку к руке пригоняли, глаз к глазу. Один мастер сделал так, что другой после него взял — и всё сошлось, — он постучал пальцем по столу. — Не железка за мастера решила.

Я снова посмотрел на принесённые детали. История была хорошая, впечатляющая даже для человека из моего времени, если всё действительно происходило именно так. Только за сорок лет работы я слишком хорошо изучил разницу между обычной серией и образцами, которые готовят к важному показу. Если заранее подобрать детали по размерам, проверить каждую, довести нужные места и только потом красиво смешать перед зрителями, результат получится ничуть не хуже. Это ещё не означало, что именно так и поступили сорок лет назад. Я не видел ни подготовки, ни самих замков и обвинять давно умерших мастеров в жульничестве не собирался. Просто один удачный показ ничего не доказывал.

Шабров тем временем продолжал:

— А отец твой скобами мерить вздумал. Всё ему ровность нужна была. Будто глаз мастеров хуже железки стал.

Пелагея резко поставила ковш возле ведра. Шабров покосился в её сторону, но голос не изменил.

— Не в обиду тебе, Пелагея. Что было, то было.

— Я ничего не сказала, — отвернулась женщина.

— Вот и хорошо, — он снова повернулся ко мне. — Вспомни, чем кончилось.

Я вспомнил пустую укладку под образами.

— Помню, – снова соврал.

— Деталь не прибор судит, Ванька, — продолжил Шабров. — Мастер судит. Потому как мастеру за неё и отвечать. Именем своим отвечает, артелью, хлебом. Отдашь последнее слово железке — она за тебя в кандалы не пойдёт.