Женщина была немолодой, в тёмном платке и старой одежде. Возле колодца стояло ещё одно пустое ведро. Одна из соседок набрала воды, переставила своё и, освобождая место для второго, локтем отодвинула чужое к самому краю. Женщина у плетня не сказала ни слова, даже не шевельнулась. Вот только я уже понял, кому принадлежало ведро, а ещё почему-то знал, что она ждёт меня.

— Ванька, — негромко сказала она.

Значит, не ошибся. Я подошёл к колодцу, взял отодвинутое ведро и поставил обратно. Одна из соседок посмотрела сначала на него, потом на меня, а я тем временем опустил ведро в колодец. Спорить никто не стал. Пока я вытягивал воду, женщины молчали, хотя до моего появления о чём-то увлечённо разговаривали. Полное ведро показалось неожиданно лёгким. Я поставил его на край сруба, перехватил поудобнее и почувствовал, как спрятанная пластинка кольнула грудь.

Рука дёрнулась, а вода плеснула через край на сапог. Перед глазами на мгновение возник Влас у пробного станка и кровь, вырывающаяся из развороченного запястья, а ведь с того момента даже часа не прошло.

— Не надо было, Ванька, — тихо сказала женщина у меня за спиной.

Я поднял ведро.

— А без воды как?

Она покачала головой.

— Я не про воду.

— Да? — ответил я. — Значит, пойдем.

Одна из соседок громко фыркнула, подхватила коромысло и ушла, хотя второе её ведро оставалось пустым. Другая задержалась ненадолго и последовала за ней.

Я проводил их взглядом, отметив, что никто не ругался, не оскорблял женщину у плетня. Её просто не хотели видеть рядом с собой. Ведро отодвинули так буднично, словно оно оказалось не на своём месте, а она так же буднично осталась ждать. Похоже, происходило это не впервые.

— Ты чего сегодня как чужой воду носишь? Аль надорвался?

Я посмотрел на неё.

— Всё в порядке.

Она несколько секунд изучала меня, и от этого взгляда стало неуютно. Кто бы она ни была Ваньке, знала его слишком хорошо.

— Люди говорят, на пробе ствол разнесло, а потом тебя приёмщик держал.

Новости здесь расходились быстрее, чем я ожидал.

— Держал, — подтвердил я.

— И что? — спросила женщина.

— Ничего. Отпустил, как видишь, — ответил я.

Она поджала губы.

— «Ничего» он не говорит просто так, Ванька. Ты ему на глаза сегодня дважды попался. Это на два раза больше, чем надо.

Ответить на это мне было нечего. Женщина пошла рядом, при этом не пыталась забрать ведро, хотя пару раз смотрела на мою руку, будто сам факт, что я его несу, казался ей подозрительным.

— Про отца говорил? — спросила женщина.

Я насторожился. Об отце Ивана я не знал ничего, а расспрашивать напрямую было опасно.

— Упомянул, — ответил я, надеясь, что она скажет больше.

Она сбилась с шага.

— Что сказал?

— Что мне за него ещё отвечать.

Она больше ничего не спросила, и я не знал, радоваться этому или досадовать: её молчание избавляло меня от опасных вопросов, но лишало возможности узнать хоть что-нибудь об отце Ивана да и о самом Ване.

Мы свернули ещё дважды. Я по-прежнему не узнавал дорогу, но ноги ни разу не замешкались. Женщина молчала рядом, я тоже не стремился начинать разговор. У каждого для этого были свои причины. Мне требовалось как можно дольше скрывать, что я ничего не знаю об Иване Курбатове. Она же, похоже, боялась услышать что-то, чего пока ещё не произошло.

У небольшого дома я остановился прежде, чем успел подумать, наш ли он. Рука сама поднялась к дверной скобе, дав очередной ответ. Я открыл дверь, вошёл в дом, поставил ведро и услышал, как задвинули засов.

В сенях оказалось заметно холоднее, чем ожидалось. Я шагнул дальше и только тогда понял, что в доме мы не одни. При скрипе двери девочка лет десяти, сидевшая за столом, мгновенно сгребла с него ломоть хлеба и сунула под лавку. Всё произошло мгновенно, ещё до того, как она успела посмотреть, кто вошёл. Увидев меня, девочка замерла, но хлеб обратно не достала.

Я поставил ведро возле печи. Часть воды снова расплескалась, и я машинально поискал глазами, чем вытереть. Нашёл старую тряпицу на краю лавки, присел и собрал воду с пола. Девочка наблюдала за мной так внимательно, будто я занимался чем-то гораздо более странным, чем вытирал половицу.

— Дуня, достань ковш, — сказала женщина, снимая платок.

Вот и ещё одно имя.

— Я хлеб не брала, — тут же ответила девочка, посмотрев на меня большими круглыми глазами

Стало как-то неловко. Я выпрямился.

— А разве кто-то спрашивал?

— Всё равно не брала. Это наш.

Под лавкой показался зажатый в пальцах край ломтя.

— Так ешь, — сказал я.

Дуня нахмурилась.

— А ты? — спросила она.

— Потом, — пожал плечами я.

Она ещё немного подождала, словно искала подвох, затем всё-таки вытащила хлеб. Есть сразу не стала, но хотя бы перестала его прятать.