Вот здесь я почти ответил, потому что он был прав в главном: ответственность действительно оставалась на человеке. Ни один калибр, шаблон или измерительный прибор сам по себе ничего не решал. Только из этого вовсе не следовало, что мастер должен отказываться от измерения. Хороший инструмент не заменял глаз и руку, а позволял двум разным мастерам понимать размер одинаково.

Спорить об этом сейчас было бессмысленно, потому я посмотрел на стол. На одном его краю лежал недоеденный кусок хлеба, на другом — принесённая Шабровым работа. Недоеденный хлеб перевесил готовые возражения. Старшой выждал несколько секунд.

— Урок возьмёшь? — спросил Шабров.

— Возьму, — ответил я после короткого раздумья. Отказ мог вызвать лишние вопросы, да и за работу, наверняка, же полагалась доля.

— Не за спасибо принёс, не думай, — продолжил Шабров. — В артели едят все, кто в ней числится. Пока числится.

Шабров произнёс последние слова без угрозы. Просто обозначил условие, которое здесь, видимо, понимали все.

Он кивнул на заготовки.

— Это твоя доля. Сделаешь как положено — получишь своё, но ещё раз полезешь поперёк приёмщика или старшого, я тебя прикрывать не стану. У Ковригина терпения мало, а после сегодняшнего ещё меньше.

Теперь я понял, зачем он пришёл лично, явно не просто отчитать подручного. Спорить дальше значило лишиться заработка и вызвать новые подозрения, поэтому я лишь кивал и поддакивал.

— Понял.

— Нет, — Шабров качнул головой. — Не понял ты ещё. Чем тише после сегодняшнего будешь, тем дольше у бабки печь не остынет и сестра сытой будет.

Я невольно посмотрел в сторону печи. Дуня сидела там же, а Пелагея убирала со стола миски, делая вид, будто разговор её не касается.

Шабров чуть прищурился.

— Работу к субботе кончишь.

Мой взгляд вновь зацепился за пустую укладку под образами и недоеденный кусок хлеба на столе. Отказаться значило выдать себя: прежний Ванька такой урок взял бы. К тому же за работу полагалась доля, а без денег этот дом долго не протянет. Я придвинул вязку заготовок ближе. Сначала сохранить хлеб и не вызвать подозрений, а потом уже разбираться с остальным.

— Сделаю, Пров Игнатьич, — ответил я.

Он кивнул. Для него это, вероятно, означало, что замочный подручный наконец понял своё место. И переубеждать его в этом мне не требовалось. Шабров поднялся и направился к двери, а я пошёл следом. Уже в сенях он остановился.

— И ещё, Ванька.

— Слушаю, — ответил я, сделав самое внимательное лицо.

— Вздумаешь снова приёмщика служить учить — на меня не надейся. Первый раз я за тебя слово сказал. Второго не будет.

— За первое слово спасибо, Пров Игнатьич, — спокойно ответил я. — Второго я не попрошу. Но обещать, что промолчу, если увижу ошибку, тоже не стану. Заговорю — сам и отвечу.

Шабров несколько секунд смотрел на меня, ожидая, вероятно, что я опущу глаза или начну оправдываться. Я не сделал ни того ни другого.

Больше он ничего не сказал. Повернулся и вышел, а я закрыл за ним дверь и, вернувшись к столу, ещё раз посмотрел на принесённую работу. Вязка заготовок лежала почти напротив пустой деревянной укладки под образами. Заготовки оказались простыми, работа — знакомой хотя бы по смыслу. Одно дело изготовить оружие целиком, другое — довести отдельную деталь до нужной формы. За жизнь мне приходилось заниматься и тем и другим, пусть инструменты с тех пор изменились сильнее, чем сами принципы.

Я взял одну заготовку, повернул перед глазами. Металл требовал света, но лучина уже догорала, а пытаться работать на ощупь только ради того, чтобы доказать собственную полезность, я не собирался. В семнадцать лет глаза, конечно, были получше моих прежних, но запасных пальцев у этого тела всё равно не имелось, потому я положил заготовку обратно.

Дуня задремала возле печи, привалившись плечом к стене. Пелагея собрала остатки хлеба, завернула в тряпицу и убрала. Мой кусок исчез туда же. Значит, завтра пригодится. Потом она подошла к лучине.

— Спать пора.

Я уже собирался спросить, где именно полагается спать Ивану Курбатову, и только в последний момент прикусил язык.

Бабка погасила лучину, но тут в дверь вновь постучали. Два коротких удара костяшками.

Сестра сразу проснулась, а Пелагея замерла возле печи. Мне её реакция не понравилась. Шабров стучал иначе — уверенно, как человек, которого здесь знают и ждут. Сейчас же за дверью не повторяли и не звали хозяев, просто ждали, когда откроют. Я поднялся.

— Сиди, — тихо сказала Пелагея Дуне.

В сенях пришлось нащупывать дверь в темноте. Я отодвинул засов и приоткрыл её. На пороге стоял мальчишка лет двенадцати-тринадцати. В одной руке он держал небольшой фонарь, в другой — сложенный лист. В дом заходить он явно не собирался.

— Курбатову Ивану, — произнёс посыльный, сверившись с листом.

— Я здесь, — ответил я.

Мальчишка опустил глаза к бумаге и нашёл нужную строку.

— Явиться к мещанскому старосте, к среде, по делу общества, — прочитал он. — Так велено сказать: по делу общества и чтоб не запаздывал.

— По какому делу? — спросил я, насторожившись.