Он взял лежавшую на столе винтовку и протянул мне. Я едва успел подхватить её.

— Она после пробы? — спросил я.

— Тебе какая разница? Тряпку в руки возьми и работай.

Писарь фыркнул, не отрываясь от журнала. Я же нашёл ветошь и провёл ею по металлу, а сам наконец получил возможность рассмотреть оружие: капсюльный замок, нарезной ствол — шестилинейка. Старая конструкция, но вполне узнаваемая. Подобные вещи я раньше держал разве что в музее да в коллекциях. Теперь одна лежала у меня в руках и, судя по состоянию, вовсе не собиралась становиться музейным экспонатом. Это уже давало чуть больше информации. Крымская война закончилась давно, а оружие такого типа могло оставаться в строю ещё не один год. Получался коридор, но слишком широкий. Я продолжил протирать винтовку.

— Семь годных ружей, — сообщил писарь. — А восьмой как ставить?

— Пока никак, — ответил Ковригин.

— Опять донесение писать, — вздохнул писарь.

Ковригин посмотрел на него.

— Напишешь, — отрезал он.

— Будто нам делать больше нечего. Из канцелярии опять список требуют. После Каракозова им теперь всякий хлопок заговором мерещится.

Моя рука с тряпкой продолжила движение, только медленнее.

— Пиши, что велено, — оборвал его Ковригин. — За государев выстрел не нам отвечать. За этот ответим.

Дмитрий Каракозов. Имя всплыло в памяти мгновенно. Бывший студент, стрелявший в императора Александра Второго у Летнего сада. Я посмотрел на винтовку в своих руках. Шестилинейка ещё в строю. Выходит, сейчас весна тысяча восемьсот шестьдесят шестого. Несколько секунд мне потребовалось просто для того, чтобы принять эту мысль.

Если всё вокруг не являлось каким-то невероятно сложным бредом умирающего мозга, я находился в Российской империи за полтора века до собственного рождения. До войны с турками оставалось одиннадцать лет, до тысячей смертей под Плевной тоже, а ружья уже калечат своих.

— Курбатов.

Я поднял голову и увидел, что Ковригин смотрел прямо на меня.

— Что? — спросил я.

Его бровь приподнялась.

— Что, ваше благородие, — поправил Ковригин.

— Что, ваше благородие, — повторил я.

— Что ты поднял возле станка? — спросил Ковригин.

Вот теперь стало действительно интересно.

— Где? — переспросил я, решив прикинуться дураком.

— У станка. Не заставляй повторять, — отрезал Ковригин, нахмурившись.

Я выдержал короткую паузу. Получалось, мой манёвр не остался без внимания, но если бы они заметили, что именно я поднял, вопрос прозвучал бы иначе.

— Капсюль раздавленный. В грязи блеснул, — ответил я.

— И где он? — спросил Ковригин.

— Под станок бросил, — соврал я.

Я рассчитывал, что капсюль его не заинтересует: таких после испытаний под станками валялось немало, а по смятой скорлупке причину разрыва не определишь. Другое дело — обломок металла.

Ковригин несколько секунд смотрел на меня. Пластинка лежала слева за пазухой. Я чувствовал её край почти у самых рёбер и незаметно прижимал локтем.

— Обломка не брал? — спросил Ковригин, прищурившись.

— Нет, ваше благородие, — соврал я.

Я раскрыл ладони, показывая, что они пусты, только перепачканы грязью и уже подсохшей кровью Власа. Ковригин скользнул по ним взглядом, но обыскать не приказал. Для него я был семнадцатилетним замочным подручным, который сначала сунул нос не в своё дело, а теперь стоял у двери и пытался не получить лишнего наказания. Пожалуй, впервые за последние несколько минут мне понравилось, что здесь меня считают молодым дураком.

— Пиши, — бросил Ковригин.

Перо писаря заскрипело.

— При пробе восьмого ствола произошёл разрыв. Причина подлежит установлению.

Писарь записывал.

— Посторонних суждений не было.

Перо на мгновение остановилось.

— Так и писать?

— Так и пиши. — кивнул Ковригин.

Я перевёл взгляд на него, начиная понимать, что происходит: ещё десять минут назад несколько человек слышали, что я сказал о полосе. Теперь этих слов уже не существовало.

Естественно, спорить я не собирался. У меня не было ни имени, которому здесь поверят, ни положения, ни даже нормального понимания того, где именно нахожусь. Зато под рубахой лежал кусок металла, и он, судя по всему, был ценной уликой.

Ковригин дождался, пока писарь закончит, и сказал, обращаясь ко мне:

— Запомни, Курбатов. На дворе ты подавал ветошь и больше ничего не видел.

— А Влас? — спросил я.

— С ним и без тебя разберутся.

Ответ мне не понравился, но Влас хотя бы был жив, когда его уносили.

— Я вас услышал, — сказал я.

— Не понял, но ещё поймёшь, — бросил Ковригин.

Ковригин откинулся на спинку стула.

— Про дурной металл ещё раз услышу — вылетишь от Шаброва прежде, чем он тебе расчёт выдаст. К стволам не лезть, к пробам без приказа не подходить. Занимайся замками, коли тебя туда определили.