— За голову, — ответил старший ствольщик. — За руки хозяин платит, а за головой, особенно умной, жандармы приезжают.

Голутвин посмотрел на меня.

— Курбатов, зайди в контору, — велел хозяин.

Он вошёл первым и закрыл за нами дверь. Несколько мгновений молчал, словно подбирал не слова, а цену.

— Ты мне нужен, Курбатов, — наконец сказал Голутвин.

Хозяин подошёл к столу и положил ладонь на конторскую книгу.

— Твои мерки берегут мне деньги. Пружины перестали таскать обратно. Москва принимает ружья и просит ещё. Всё это хорошо. — Голутвин поднял на меня глаза. — Но жандармская пролётка у моих ворот мне зачем?

— Она приехала из-за одного ночного выстрела, а не из-за мерок, — ответил я. — За выстрел отвечаю я. Останавливать из-за него работу двора нет смысла.

— Работу я останавливать не собираюсь, — сказал Голутвин. — Но ты человек полезный, даже слишком полезный, чтобы о тебе заговорил весь город. Полезному человеку лучше быть тихим.

— Тихим я быть могу, Афанасий Петрович, — пообещал я. — Бесполезным не буду.

Голутвин несколько секунд смотрел на меня, затем постучал пальцем по книге:

— До вечера делай только то, о чём уже условились. А я посчитаю.

— Тогда и пользу посчитайте, Афанасий Петрович, — напомнил я. — Сколько переделок убрали, сколько ружей сдали. Выстрел был один, а эта работа вам каждый день деньги сберегает.

— Я считать умею, Курбатов, — сухо ответил Голутвин.

— Потому и прошу вас посчитать, — я выдержал его взгляд. — Сами увидите, в убыток я вам или нет.

— Больно ты умён стал, Курбатов, — проворчал Голутвин и махнул рукой. — Ступай работай.

Я вернулся в мастерскую. На гвозде между цехами висела общая мера, возле моего верстака лежал раскрытый журнал, а Матвей уже ждал с очередной колодкой. Работа действительно никуда не исчезла. Только теперь моя фамилия стояла не в одной книге, а в двух. Первую вёл я сам. Что написал жандарм во второй, оставалось лишь догадываться.

До вечера работа шла почти как обычно. Матвей принёс две мерки, одна не сошлась с поверочной плитой. Приказчик записал результат. Потом Захар Кузьмич завернул один ствол после щита, и его отложили на правку. Журнал лежал у меня на верстаке, субботнюю поверку никто не отменял, и к концу дня возле ящика снова накопилось несколько железок, которые требовалось посмотреть. Только когда люди начали расходиться, приказчик остановился рядом.

— Афанасий Петрович зовёт.

Голутвин сидел в конторе. На столе перед ним лежала книга, рядом стояла чернильница. Приказчик вошёл следом за мной и остался у двери.

Голутвин постучал костяшкой пальца по столу.

— Я обещал посчитать, — начал хозяин. — Посчитал.

Уточнять, что именно он сводил в уме весь день, не требовалось.

— У меня московский заказ идёт, осенью комиссия приедет, — продолжил Голутвин. — Людям нужно платить, железо и уголь покупать. Мне весь двор кормить, Курбатов. На полезную работу деньги найду. На опыты, после которых жандармы приезжают, — нет.

Он повернулся к приказчику.

— Записывай, — распорядился Голутвин.

Приказчик раскрыл книгу и обмакнул перо.

— Первое: никаких стрельб и огневых проб без моего прямого разрешения, — продиктовал Голутвин. — Ни во дворе, ни дома, ни в другом месте.

Перо заскрипело по бумаге.

— Второе: на свои работы ничего со двора не брать. Ни железа, ни замков, ни пороха.

— Я и прежде ничего без спросу не брал, — напомнил я.

— Знаю, — кивнул Голутвин. — И в воровстве тебя не обвиняю. Но лучше сейчас условиться, чем потом спорить, кто что дозволил.

Приказчик закончил строку и приготовился писать дальше.

— Третье: кузнечный угол после окончания работы запирать, — сказал Голутвин.

Вот где находилась настоящая цена его решения. Запрет на стрельбу я ожидал, хозяйского железа и прежде не брал. Но запертый кузнечный угол отнимал у меня вечера — единственное время, когда я мог заниматься матрицами и гильзами, не задерживая текущий заказ. За пять вечеров можно было вытянуть несколько заготовок, довести одну матрицу, испортить две и всё-таки получить ответ хотя бы на один вопрос. Теперь этих вечеров у меня не было.

Приказчик поднял перо.

— А субботняя поверка? — спросил он.

— Остаётся, — распорядился Голутвин. — Журнал тоже. Мерки, пружины и всё, что относится к текущим заказам, идёт прежним порядком. Полезную работу я не останавливаю.

Приказчик внёс уточнение. Утром Никанор Лукич спрашивал, сколько я возьму за ещё одну такую вещь. Теперь второй патрон можно было изготовить только дома, без кузни и матриц, либо тайком пробраться к горну. Первое было почти невозможно. Второе я даже не рассматривал.

— Ещё одно, Афанасий Петрович, — задержался я у стола.

— Ну, что ещё? — поторопил Голутвин.

— Значит, за свои опыты без вашего разрешения не браться? — уточнил я.