Рядом со мной появился Захар Кузьмич: он приехал раньше нас, со стволами на заводскую пробу. До этого я видел его у дальнего края навеса и решил, что он так и останется там.

— Где подвело? — спросил он тихо.

Я ответил, не отводя глаз от стола:

— Игла. Подгорела и села.

Захар Кузьмич кивнул. Проверять он не пошёл, хотя стол был в нескольких шагах. Стрелок уже закрыл затвор с новой иглой. Следующий патрон сработал с первого раза. Возле стола заговорили громче.

— Пиши, — сказал Ковригин.

Писарь наклонился над листом. Я ожидал услышать про иглу.

— При очередном выстреле отмечено замедление воспламенения по сырости патрона, — продиктовал Ковригин.

Карандаш заскрипел.

— После замены патрона действие механизма исправное.

Писарь поднял голову:

— Иглу же меняли.

Ковригин посмотрел на лежавшую на столе старую иглу:

— По осмотру она исправна. Замена произошла для продолжения опыта.

Писарь записал.

Ящик всё это время оставался у меня в руках. Пальцы затекли уже давно, а теперь острый край доски давил на нижние фаланги, и я чувствовал каждую из них отдельно. Можно было перехватить ящик. Можно было поставить его возле ноги хотя бы на несколько секунд. Я не сделал ни того, ни другого. Чтобы сменить хват, пришлось бы переместиться между Голутвиным и людьми у стола, а ставить ящик мне вообще запретили.

Ковригин продолжал диктовать, будто замена иглы ничего не меняла. Я остался возле ящика. Подойти к столу без приглашения означало бросить хозяйские образцы и вмешаться туда, где моего мнения не спрашивали. Да и нужное я уже увидел.

Отстрел продолжился. С новой иглой ружьё снова заработало, но из канала ещё несколько раз выбивали обгоревшую бумагу. После очередного выстрела стрелок заметно отвёл лицо от казны. Картина складывалась сама: оружие действовало, пока его чистили, берегли и снабжали запасными деталями.

Наконец Голутвин обернулся ко мне:

— Курбатов, неси образцы.

Я понёс ящик к столу. Поставить его разрешили только тогда, когда понадобились образцы хозяина. Пальцы разогнулись с трудом. Я провёл большим пальцем по ладони, возвращая чувствительность, и начал доставать завёрнутые детали.

Испытательное ружьё лежало в двух шагах, а старая игла осталась рядом с ним. Захар Кузьмич проходил мимо и на секунду задержался возле стола. Посмотрел, как стрелок вытирает затвор ветошью, как другой человек складывает использованные принадлежности обратно в коробку.

— Так оружие держат, когда оно не своё, — сказал он негромко и пошёл дальше.

Я развернул следующий образец — ружейный замок работы двора Голутвина — и положил его перед приёмщиком.

К вечеру мы вернулись во двор. Кузнечный угол снова оказался заперт. Я один раз дёрнул навесной замок — скорее по привычке, чем в надежде. Новая скоба держала крепко. За дверью остались наковальня, тиски, мои матрицы и всё, что за несколько месяцев превратило пустой угол в моё рабочее место. При необходимости ключ можно было выбить у приказчика, сославшись на работу по распоряжению Голутвина. Хозяин сам оставил это исключение в книге. Но сегодня кузня мне не требовалась. Прежде чем снова браться за металл, следовало решить, что именно я собираюсь сделать и во что это обойдётся двору. Сегодняшний вечер предназначался для расчётов и плана.

Домой я пришёл засветло. Пелагея уже поставила на стол ужин. Дуня что-то рассказывала ей возле печи, но, когда я сел, быстро закончила. После еды бабка убрала посуду, а сестра вскоре легла. Я достал из сундука чистый лист, карандаш и положил рядом выпуск.

Открывать его не стал. На стрельбище я увидел достаточно. Сначала провёл посредине листа вертикальную черту.

Слева написал: "Ружьё", справа: "Затвор".

Начал с ружья. Голутвин собирался показывать комиссии то, что будет выгодно двору. Значит, новое охотничье ружьё ему можно было продать не как мою затею, а как хозяйскую работу. Хороший бой, быстрая зарядка, нормальный внешний вид. То, что можно поставить перед приезжим человеком и не объяснять, зачем оно нужно. А хозяйская работа, по словам самого Голутвина, работой считалась всегда.

Я записал ниже: ствол. Новый делать с нуля было слишком долго. Нужен готовый, хороший, уже проверенный по каналу. Возможно, один из тех, что шли под очередной заказ.

Следующая строка: ложе. Тоже не моя работа. Ложевщик сделает быстрее и лучше. Значит, считать надо, сколько его работа будет стоить двору. Дальше — запирание. Вот здесь уже начиналось моё. Переломное ружьё было проще всего. Такой принцип во дворе знали, Никанор делал колодки, ствольщики — крюки. Не требовалось одновременно учить людей пользоваться новым оружием и делать его. Менять следовало только то, ради чего я вообще начинал: менять патрон и работу казны.