— Да уже пол-Заречья говорит. Возле колодца баба Зина клялась, будто огонь из земли пошёл.

— Ей привиделось. — Я прошёл к своему месту.

— Ага, — оживился ложевщик. — Значит, всё остальное правда?

По тому, как он это спросил, осуждения там не было вовсе. Наоборот, ему явно нравилось, что история за ночь успела обрасти подробностями. У соседнего верстака снова перекрестились.

— Ты не смейся, — буркнул пожилой работник. — Вчера после полуночи как шарахнуло, у меня собака под лавку полезла.

— Собака у тебя и от грома туда лезет, — ответил ложевщик.

Я снял кафтан, повесил его возле верстака и принялся раскладывать инструмент.

— Порох был мой, — сказал я. — Испытывал замок. Стрелял ночью, чтобы во дворе никого не задеть.

Я оглядел собравшихся. Вот же переполошились — будто не в Туле живём, где целыми днями сверлят стволы, куют замки и испытывают готовые ружья. Одного ночного выстрела хватило, чтобы к утру половина Заречья заговорила о нечистой силе.

Ложевщик явно ожидал рассказа поинтереснее.

— А что за железка была? — всё допытывался он.

— Обрезок старого ствола, — ответил я, закрепляя заготовку в тисках.

— Так почему он так грохнул? — не отставал ложевщик.

— Потому что я насыпал в него порох и поджёг, — терпеливо пояснил я. — Странно было бы, если бы он не выстрелил. Или без «огня из земли» история уже не такая занятная?

Кто-то засмеялся. Ложевщик ещё немного постоял, понял, что продолжения не будет, и вернулся к своему месту. Слух спрятать я всё равно не мог. Ночной выстрел слышали слишком многие. Оставалось только сделать его скучным: старый ствол, порох, замок, обычная проба. Чем меньше в рассказе оставалось чуда, тем меньше хотелось тащить его дальше. Однако подействовало не на всех.

Матвей подошёл ближе и тихо спросил:

— Так что же ты всё-таки испытывал?

— Уже сказал: замок, — ответил я.

— Никанор Лукич говорит, для проверки замка стрелять незачем.

Я посмотрел на Матвея.

— А ты когда успел его спросить?

Матвей кивнул мне за спину. К нам уже подходил сам Никанор Лукич. Старший колодочник не улыбался и про нечистую силу не спрашивал. Остановился возле верстака, посмотрел на Матвея, затем перевёл взгляд на меня.

— Для проверки замка стрелять необязательно, — сказал Никанор Лукич. — Взвёл, спустил — и так всё видно. Значит, испытывал ты не замок.

Я молчал в ожидании.

— Тогда что он пробовал? — спросил Матвей.

— Это у Курбатова спроси, — ответил Никанор Лукич. Он снова посмотрел на меня. — Что в том выстреле было нового?

— Пока только пробовал одну задумку, — уклончиво пояснил я.

— Так покажи, — потребовал Никанор Лукич.

— Дома оставил, — развёл я руками.

Брови Никанора Лукича поднялись. Вопросов про то, как именно я его сделал, не последовало. Никанор Лукич только провёл ладонью по краю верстака и спросил:

— Мерщик, ещё такое сделать сможешь?

Вот на это ответа у меня действительно не было. Я знал, сколько вечеров ушло на матрицы. Сколько латуни испортил. Как грел стенку и чем удерживал холодным донце. Но всё это пока заканчивалось одной гильзой и одним выстрелом. Назвать цену за вещь, которой я ещё не умел делать одинаково хотя бы десять раз подряд, значило продавать то, чего у меня не было.

— Смогу, — ответил я.

— И сколько возьмёшь?

— Сначала добьюсь, чтобы второе вышло

Никанор кивнул, будто другого и не ожидал, и ушёл к своим колодкам. Матвей вернулся к верстаку ложевщика, и оттуда, у меня за спиной, донеслось вполголоса:

— Слыхал? Никанор Лукич у мерщика цену спрашивает.

— Никанор Лукич за пустяк цену не спросит, — ответил ложевщик. Байку про железку, которая сама бахает, он больше не заводил. — Значит, мерщик понимает.

Я достал журнал и положил его на край верстака. Никанор Лукич до патрона не дошёл, но понял главное: испытывал я не замок. Иначе и быть не могло. Бумажные патроны здесь знал каждый оружейник, шпилечные уже попадались, но цельная латунная гильза, которую можно было снарядить повторно, оставалась редкостью даже в Туле. Пока никто не видел её собственными глазами, догадаться было почти невозможно. Однако Никанор уже понял, что в ночном выстреле скрывалось что-то новое. Значит, следующий опыт следовало провести тише.

К обеду появилась Пелагея. Во двор она заходить не стала. Ждала у ворот с узелком в руках. Я вышел к ней.

— Дуня забыла хлеб положить, — сказала она и протянула свёрток.

Я взял, но Пелагея уходить не спешила:

— У церкви нынче про тебя говорили.

— Уже знаю.

— Одна говорит — бесовщина. Другая говорит — секретное ружьё сделал. Третья спрашивала, не продаёшь ли, и мастером тебя величала. — Пелагея поправила край платка. — Я сказала, что ты работаешь у Голутвина.

— Верно сказала, – кивнул я

Она кивнула в ответ и пошла обратно к воротам. За моей спиной снова заскрипел напильник.