Теперь я понял, что занимало её в оружейных книгах. Не стрельба и не сами ружья. Лизе нравилось находить место, где красивый чертёж сталкивался с настоящей работой.

— А Афанасий Петрович что предпочитает читать? — поинтересовался я.

Лиза поправила покосившуюся стопку.

— Папенька? Он их только выписывает, — ответила она. — До чтения пока не дошёл.

— Тогда зачем выписывает? — удивился я.

— Чтобы были, — совершенно серьёзно ответила Лиза.

Этого объяснения Голутвину, похоже, хватало. Я открыл один из последних выпусков и начал быстро перелистывать страницы. Читать подряд было опасно: остановись я на первой интересной статье — и не вышел бы из конторы до ночи. Сначала требовалось понять, какие системы здесь обсуждают и насколько свежими были сведения.

На одном из разворотов обнаружился разрез затвора. Длинная игла проходила через него вперёд, а капсюль бумажного патрона находился почти у самого основания пули. Систему я узнал сразу. В прежней жизни мне доводилось видеть её уже музейной редкостью; здесь она была новой и всерьёз претендовала на будущее.

Лиза придвинулась ближе и указала на рисунок.

— Это игольчатая система, — сказала она. — Вот эта часть при спуске идёт вперёд…

— Прокалывает заряд и достаёт до капсюля, — подхватил я, проследив пальцем путь иглы.

— Выходит, игла остаётся в порохе, когда он вспыхивает? — Лиза склонилась над страницей.

— Именно, — подтвердил я. — Тонкая сталь, а её при каждом выстреле обжигает. Любопытно, на сколько выстрелов хватает одной иглы. Вот это я бы почитал.

Палец Лизы замер над страницей. Она ещё раз посмотрела на разрез — теперь уже не на устройство затвора, а на длинную тонкую иглу. Спрашивать, почему я сразу заметил слабое место, Лиза не стала. Взяла из правой стопки более поздний выпуск и начала быстро перелистывать страницы. Затем открыла следующий.

— Про эту иглу уже третий год спорят, — сказала Лиза. — Одни пишут, что она ломается. Другие отвечают: игла ни при чём, просто оружейники работать не умеют.

Я протянул руку, и Лиза повернула выпуск ко мне. На странице действительно шёл спор. В самих поломках никто уже не сомневался — спорили о виновнике. Одни обвиняли устройство, другие мастеров, третьи неправильное обращение. Когда недостаток нельзя было устранить, его пытались переименовать в чужую ошибку.

Я прочитал несколько абзацев и снова посмотрел на чертёж. Лиза тем временем взяла переводной том, открыла примерно посередине и сначала изучила страницу сама. Там был изображён другой затвор.

— А здесь что не так? — спросила Лиза, разворачивая книгу ко мне.

Я не ответил сразу. По чертежу можно было понять принцип, увидеть расположение частей и проследить их движение. Но рисунок не показывал, куда прорвутся газы, где соберётся нагар и какая деталь начнёт заедать после нагрева.

— На бумаге складно, — я присмотрелся к затвору. — А вот легко ли он откроется после сотни выстрелов, когда нагреется да забьётся нагаром?

— Разве по чертежу этого не видно? — спросила Лиза.

— Можно прикинуть, где ждать неприятностей, — ответил я. — Чертёж лишь показывает движение исправных частей, но не первую деталь, которая откажет.

Лиза кивнула и оставила том раскрытым.

Я вернулся к выпускам. Фамилия Дрейзе встретилась несколько раз. В другом номере нашёлся Шасспо, дальше — Карле. Все эти имена я знал. Только в моей памяти возле каждого уже стоял исторический итог, а здесь никакого итога ещё не существовало. Эти системы не лежали по музейным витринам — они соперничали прямо сейчас.

Я посмотрел на год издания. Третий год люди спорили и всё ещё не выбрали победителя. До этой минуты мне казалось, что я опоздал на полвека: главные идеи уже появились, оставалось лишь повторять известное. Но готовым прошлое было только в моей памяти. Для живших здесь людей оно ещё не стало историей. Они испытывали, ошибались, выбирали — и не знали, какое решение потом назовут неизбежным.

Я пришёл не после окончания спора. Я оказался в нём до того, как был вынесен приговор.

Я закрыл выпуск и посмотрел на оставшиеся.

— А самый свежий здесь какой? — спросил я у Лизы.

Она перебрала журналы и вытянула один из нижних.

— Вот этот, — Лиза положила его передо мной. — Только в нём ещё не все листы разрезаны.

Я открыл журнал. Сначала шли казённые переделки, за ними — чертежи и отчёты об испытаниях. Просмотрев несколько доступных страниц, я поднял голову.

— А чем вам так запомнился спор об игле? — поинтересовался я.

— Я над ним до слёз смеялась, — призналась Лиза.

— Над ружейной иглой? — Я невольно улыбнулся. — Расскажите, тоже хочу.

В поломанной игле ничего забавного я пока не видел.