К полудню ночной выстрел успел стать и колдовством, и новым оружием, и товаром. Последнее тревожило меня сильнее всего. От чертовщины отмахнутся, о диковине поговорят и забудут, а товаром непременно заинтересуется тот, кто захочет на нём заработать.

Я как раз проверял очередную колодку Матвея, когда у ворот застучали копыта. Приказчик вышел навстречу, но после первых же слов из конторы показался Голутвин. Обычно приезжих он оставлял на приказчика. Значит, прибыл не обычный покупатель.

Я отложил мерку. Из пролётки спустился офицер в синем мундире. На заводского или армейского он не походил. Серебряные погоны, сабля, усы подстрижены коротко. По мундиру — жандармский штабс-ротмистр. Следом выбрался городовой и остался возле ворот. Во дворе стало заметно тише.

— Ваше благородие, — Голутвин подошёл первым. — Афанасий Петрович Голутвин. Двор мой.

— Знаю.

Офицер остановился посреди двора. Скользнул взглядом по вывеске над воротами, по раскрытым дверям мастерской и по работникам, которые старательно не смотрели в его сторону.

— Курбатов у тебя работает? — спросил штабс-ротмистр.

Голутвин даже не попытался найти меня глазами.

— У меня, ваше благородие, — подтвердил хозяин.

— Зови, — распорядился офицер.

Теперь уже все смотрели на меня. Я вытер руки ветошью и пошёл через двор. По дороге успел ещё раз пройти то, что собирался говорить, если ночной выстрел всё-таки кого-нибудь заинтересует. Стрелял возле дома. Старый обрезок ствола принадлежал мне — точнее, был ломом. Порох куплен. Замок мой, испытательный. Никого рядом не было. Стрелял в землю, в сторону от дороги. Никакого оружия из двора не выносил. Ответы получались короткими и, что удобнее всего, правдивыми.

Я остановился в нескольких шагах от офицера.

— Иван Курбатов? — спросил штабс-ротмистр.

— Так точно, ваше благородие, — подтвердил я.

Офицер осмотрел мои руки. Под ногтями въелась угольная пыль, на пальцах темнели свежие следы от напильника. По крайней мере, за книжника меня с первого взгляда принять было трудно.

— Ночью ты стрелял? — спросил штабс-ротмистр.

— Я, ваше благородие, — спокойно подтвердил я.

Отпираться не имело смысла: выстрел слышала половина Заречья.

— Из чего? — уточнил офицер.

— Из обрезка старого ствола, — пояснил я. — Казну заглушил резьбовой пробкой, замок приладил сбоку.

— Чей обрезок?

— Мой. Из лома.

— Со двора Голутвина? — продолжил штабс-ротмистр.

— Нет, ваше благородие, — возразил я прежде, чем купец успел открыть рот.

— Со двора моего он ничего не брал, — поспешно подтвердил Голутвин. — Железо у меня под запись.

Штабс-ротмистр перевёл на него взгляд.

— Курбатова спрашиваю.

— Виноват, ваше благородие, — пробормотал Голутвин и отступил на полшага.

— Порох где взял? — вернулся ко мне офицер.

— Купил за свои деньги, — ответил я.

— Что испытывал?

— Хотел узнать, удержит ли казённая пробка выстрел.

— Почему ночью?

— Днём выполняю хозяйский заказ, — объяснил я. — До своей работы добрался только после темноты.

Я отвечал коротко и не добавлял ничего, о чём меня не спрашивали. Ствол, пробка и порох существовали на самом деле. О гильзе штабс-ротмистр пока не знал, а помогать ему догадаться я не собирался.

Для Тулы такая проба едва ли заслуживала отдельного визита. Здесь железо, порох и самодельные приспособления имелись едва ли не в каждом втором дворе. Значит, приехал офицер не из-за самого выстрела.

— Железо не по моей части, — сказал штабс-ротмистр. — Если понадобится, с ним заводское начальство разберётся.

Он переложил папку из одной руки в другую и посмотрел мне прямо в лицо.

— Какие книги читаешь, Курбатов?

К этому вопросу я не готовился. За последние минуты я успел приготовиться объяснить резьбу в казне, порох, направление выстрела и даже то, почему тиски вынес за сарай. Всё это оказалось не тем. Его интересовало не то, что я сделал с железом. Он хотел понять, откуда семнадцатилетний подручный научился делать то, что делает, что читает и с кем разговаривает.

Прикидываться дураком было глупо. В трёх шагах от нас висела мера, на столе лежал журнал, а Голутвин сам мог рассказать, кто всё это ведёт.

— Веду хозяйский журнал, ваше благородие, — ответил я. — Записываю расход угля и заготовок, а ещё какие детали вернули на переделку и по какой причине.

Штабс-ротмистр снова посмотрел на мои руки, словно проверял, могут ли пальцы в угольной пыли выводить такие записи.

— Кроме журнала что читаешь? — спросил офицер.

— Дома только бабкина Псалтирь, — ответил я. — Читать меня дьячок научил, ещё когда малым был.

— Газеты получаете?

— Нет, ваше благородие.

Ответ штабс-ротмистр принял без видимой реакции. Следующий вопрос прозвучал так же буднично:

— Кто к вам домой приходит?