Написать было некому. У меня имелось другое преимущество — знание срока. Игольчатую систему выберут скоро, но расплачиваться за её недостатки начнут не сразу. Сначала появятся заказы, затем тысячи изготовленных ружей, и лишь потом полевая служба покажет, во что обходятся сломанные иглы, нагар и прорывающиеся назад газы. Вот этим промежутком я и должен был воспользоваться. К тому времени, когда недостаток признают, следовало прийти не с предостережением, а с готовой заменой.

Я вернулся к столу и снова раскрыл выпуск. Теперь задача обрела границы: не переубедить комиссию сегодня, а подготовить работающую систему к тому дню, когда комиссия сама начнёт искать другой ответ.

Следующие семь дней прошли в обычной работе. Я проверял стволы и мерки, вёл журнал, разбирал возвраты. По вечерам кузнечный угол встречал меня висячим замком. Каждый потерянный вечер я заносил в отдельный столбец — не как жалобу, а как срок, который придётся наверстать.

На восьмой день Голутвин позвал меня к воротам. Приказчик как раз вынес из конторы деревянный ящик с образцами по одному из заводских подрядов.

— Понесёшь, — сказал Голутвин. — И при мне будешь: мне так спокойнее. Там не ставь где попало.

Я взял ящик обеими руками. Внутри лежали замки, две колодки и несколько деталей, завёрнутых в промасленную тряпицу. Весил он достаточно, чтобы через полверсты начали неметь пальцы, но менять руку было не на что: ручки находились по бокам. На заводе Голутвин сначала ушёл в контору, потом его повели дальше. Я шёл за ним с ящиком.

До стрельбища добрались мы уже после полудня. Оно находилось за заводскими постройками, ближе к окраине: земляной вал, несколько мишеней, навес и длинный стол. Возле него стояли офицеры, двое заводских, писарь с бумагами и ещё несколько человек, которых я не знал. Ковригин был среди них. На меня никто внимания не обратил.

Голутвин остановился у края навеса:

— Здесь стой.

Я встал с ящиком за спинами остальных.

На столе лежало ружьё. По виду — обычная переделка старого дульнозарядного. Ствол прежний, ложа тоже знакомая, но у казны появился затвор. Рядом стояла коробка с бумажными патронами. Я сразу вспомнил рисунок из сборника.

Стрелок взял патрон, открыл затвор и отправил его в патронник. Бумажная трубка исчезла внутри целиком. Затвор закрылся. При взводе длинная игла отходила назад вместе с ударником. Первый выстрел прошёл чисто.

Офицер возле стола посмотрел на мишень:

— Хорошо.

Писарь сделал отметку.

Второй прошёл так же. На третьем я перестал смотреть на мишень. После выстрела возле затвора появилось совсем немного копоти. Стрелок моргнул, провёл рукавом возле щеки и снова зарядил. При следующей попытке он отвёл лицо чуть дальше от казны. Никто ничего не сказал, а я смотрел уже только туда.

После следующего выстрела на металле за патронником остался тёмный след. Газ шёл назад. Немного, иначе испытание остановили бы сразу, но достаточно, чтобы человек у ружья начал щуриться раньше, чем нажимал на спуск.

Стрелок открыл затвор, и патрон вышел не весь. Он даже не удивился. Поставил ружьё прикладом на землю, взял со стола тонкий прут и протолкнул что-то из канала. На землю упал тёмный клочок бумаги. Один из заводских отодвинул его сапогом. Значит, случалось это не впервые. Если бы остаток бумаги был неожиданностью, его стали бы рассматривать. Здесь для него уже лежал прут.

После ещё нескольких выстрелов ружьё передали другому человеку. Тот первым делом вынул иглу, протёр её ветошью, провёл пальцами по концу и вернул на место.

Я немного сдвинул ящик, чтобы лучше видеть руки стрелка. На чертеже длинная игла казалась всего лишь одной из деталей затвора. Здесь при каждом выстреле она пробивала бумажный патрон, проходила через пороховой заряд и доставала до капсюля. Затем возвращалась назад — раскалённая, покрытая нагаром и остатками сгоревшей бумаги.

Первые десять с лишним выстрелов выглядели достаточно убедительно, если смотреть на мишень. Ружьё заряжалось быстрее старого, стрелок не тянулся за отдельным капсюлем, не возился с шомполом. Офицеры несколько раз переговаривались между собой. Один даже взял патрон и разломил его пальцами, рассматривая устройство. Потом ружьё щёлкнуло и не выстрелило.

Никто не полез сразу к затвору. Выждали положенное время. Только после этого стрелок опустил ружьё, открыл и вынул патрон.

Ковригин подошёл ближе:

— Капсюль?

Стрелок посмотрел:

— Цел.

Патрон положили на стол. Иглу вынули следом. Её конец отличался от изначального вида: ещё не сломан, но притупился и немного подгорел. Человек возле ящика с принадлежностями открыл крышку и достал другую иглу. Старую положили рядом, а новую вставили в затвор. Вот это оказалось полезнее всего, что я успел прочитать в книге. Бумажный патрон казну не запирал: газы удерживали затвор и смазка, но часть всё равно прорывалась назад. А тонкая игла при каждом выстреле уходила прямо в огонь. Проблема была не в металле — в самой системе.

В прежней жизни это называлось эксплуатационной надёжностью. Стенд проверял ружьё за день, служба — месяцами. Газы, нагар и остатки бумаги добьют механизм не сразу. Как раз достаточно поздно, чтобы систему успели принять.