— Один написал, что иглы не хватает и на несколько десятков выстрелов, — начала Лиза. — Другой возразил: у него выдерживает сотни, а первому следует лучше учить оружейников. Первый, разумеется, в долгу не остался. Несколько выпусков они выясняли, кто из них ничего не смыслит в оружии. Очень учтиво, с обращением «милостивый государь».

— И кто же победил? — усмехнулся я.

— Редакция, — Лиза улыбнулась и потянулась к отложенному журналу.

Она отыскала страницу и повернула выпуск ко мне.

— Вот, прочтите её ответ, — предложила Лиза. — Если для надёжной стрельбы к каждому ружью придётся приставить искусного мастера, такое перевооружение казне не по карману.

Я пробежал абзац глазами. Почти так и написано. За перепалкой я бы искал сведения о поломках, а Лиза запомнила, чем всё это обернётся для казны. Похоже, отцовская деловая хватка ей всё-таки передалась.

За дверью послышались шаги, но прошли мимо. Во дворе кто-то позвал Матвея, следом застучал молоток. Я посмотрел на журнал, всё ещё лежавший там, где его велела оставить Наталья Гавриловна.

Лиза начала собирать выпуски. Теперь она складывала их по годам — в том порядке, в котором разложил я. Самый новый номер оставила раскрытым.

— Если хотите, возьмите его, — предложила Лиза. — Вернёте, когда прочтёте.

Я посмотрел на выпуск. Два дня назад штабс-ротмистр спрашивал, какие книги я читаю. Тогда я ответил правду: дома имелась только бабкина Псалтирь. Но этот сборник издавало военное ведомство, он принадлежал Голутвину, а дала мне его хозяйская дочь. Прятать было нечего. К тому же вечера у меня теперь действительно освободились: кузнечный угол стоял запертым.

— Афанасий Петрович не будет против? — спросил я.

— Если спросит, я скажу, что дала книгу сама, — улыбнулась Лиза. — Но папенька не спросит. Он сборники покупает, а не читает.

— Благодарю, — улыбнулся я. — Верну в целости.

Я взял выпуск. Журнал оставил на столе, а книгу понёс открыто, под мышкой.

У прохода меня уже ждали две мерки. Одна лежала на поверочной плите, вторая рядом. Матвей увидел меня и указал на первую.

— Эта опять качается.

Я положил журнал и книгу под верстак, взял мерку. Спор в конторе мог подождать, а железо на столе — нет.

Дома выпуск я открыл только после ужина. Дуня уже спала. Пелагея сидела у печи и перебирала крупу, иногда отодвигая в сторону тёмные зёрна. Лампу мы не жгли. Лучины хватало и ей, и мне.

Я ещё раз просмотрел страницы, которые отметил в конторе. Чужие ружья, чужие затворы, чужие споры. Одни предлагали одно, другие отвечали через следующий выпуск. У кого-то оружие проходило испытания, у кого-то те же детали ломались. Из Петербурга писали в Тулу, из Тулы отвечали в Петербург, потом к спору присоединялся кто-нибудь ещё. У всех этих людей было главное, чего не было у меня, — адрес.

Я закрыл книгу и достал чистый лист. Карандаш давно затупился. Я взял нож, аккуратно снял дерево, вывел грифель и попробовал его на краю бумаги. Линия вышла тонкой. Положил лист перед собой. Если решение уже обсуждали три года и до сих пор не выбрали, значит, можно было предложить другое — так, как делали люди из книги: описать, показать устройство, объяснить, что именно оно исправляет.

Я поставил карандаш.

"Господину…"

И остановился, не понимая, кому писать. Может, в комиссию? Я представил лист на столе у человека, который разбирает бумаги перед приездом в Тулу. "Иван Курбатов, семнадцати лет, подручный у частного оружейника". Дальше можно было даже не читать. Подручные не предлагали комиссии новые системы ружей. Они подавали мастеру инструмент. Я зачеркнул начало.

Быть может, предложить Голутвину? Тут было проще. Он меня хотя бы знал. Только два дня назад велел по вечерам запирать кузнечный угол, не палить и не пробовать ничего без его распоряжения. Если принести ему бумагу о новом затворе, первым вопросом будет не как он устроен, а сколько это будет стоить. Вторым — зачем ему это сейчас. Ответа, который ему понравится, у меня не было.

Я снова поднёс карандаш. "В редакцию…" Эта строка прожила чуть дольше. Потом я вспомнил фамилии под статьями. Офицеры, инженеры, заводские люди. Те, кого можно было представить читателю одной строкой под заголовком и этим объяснить, почему их вообще следует слушать. У меня такой строки не было.

Можно было написать хорошо. Можно было нарисовать разрез лучше, чем в сборнике. Можно было даже сделать рабочую вещь. Но сначала кто-то должен был открыть письмо, а для этого фамилии Курбатов пока не хватало. Я стёр большим пальцем графит возле края листа. До следующей большой войны оставалось не так много времени, как хотелось бы.

Пелагея подбросила в печь щепу. Свет на стене дрогнул. Я сложил лист пополам, затем ещё раз. Подошёл к своему месту, поднял половицу и сунул бумагу вниз. Там уже лежали два куска ствола, а лист лёг рядом. Половицу я вернул на место.