— Тебя Мокей зовёт, у ворот стоит, — Сенька говорил быстро, будто боялся, что перебью. — И сразу скажу: он мне за ходьбу копейку дал, с тебя тоже копейка.

— За что? — спросил я.

— Так я же к тебе сходил. И обратно идти мне. Две дороги выходит, а копейка одна, если только с него, — объяснил Сенька.

Спорить с этой арифметикой не хотелось. Я дал ему копейку, вышел и увидел Мокея, стоящего у забора, чуть в стороне от калитки. Сенька получил своё, ещё некоторое время крутился рядом в надежде услышать что-нибудь полезное, но Мокей посмотрел на него, и тот наконец убежал.

Я не стал ждать, пока разговор начнёт шантажист.

— К Покрову пяти замков не будет, — сказал я. — Сделаю к Дмитрию. Материал дашь вперёд, и мне нужна латунь.

Мокей не удивился. Только прищурился и помолчал ровно столько, чтобы я успел подумать, будто сказал лишнее. Я же и не подумал.

— Вот как, — произнёс он наконец. — Срок себе прибавил, да ещё и моего добра захотел. Ты, Ванюша, посчитай по-своему, ты это любишь. Я тебе месяц дарю и латунь в придачу. А у меня этот месяц ложи сохнут и люди без дела сидят.

— Иначе не будет ни пяти, ни трёх. Ложи за месяц не пропадут, и люди из-за пяти замков без работы не останутся.

Я не объяснял причину задержки. Пружину теперь можно было сделать надёжной хоть пять раз подряд. Вот только Захар Кузьмич узнает одну с первого взгляда. А если я намеренно верну старую обработку, чтобы спрятать работу, то получу те же трещины, с которых начал.

— Ни пяти, ни трёх, — повторил Мокей, будто пробуя слова на вес. — Нехорошо говоришь, Ваня. Я человек не злой, я подожду. Только уговор у нас был один, а выходит другой. Старый я помню, а новый забуду.

Он сунул руку за пазуху, и книжка появилась у него в пальцах.

— До Дмитрия, значит, пять хороших замков, а латунь сейчас. Такое лучше записать. Чтобы после ни ты, ни я не путались.

Он раскрыл книжку на свободном месте и медленно вывел несколько слов, не закрывая страницу ладонью. Теперь отдельной строкой записывали меня. Одного слова хватило бы, чтобы он остановился; я его не сказал. Мокей подул на запись, хотя карандаш в этом не нуждался, и убрал книжку.

— Латунь-то зачем тебе? Замки из неё не делают. Разве что накладку какую для красоты, а ты вроде не по красоте работаешь.

— Латунь нужна не для замков, — сказал я. — Хочу проверить одну задумку.

— Что за задумка? — спросил Мокей, прищурившись.

— Когда получится, увидишь.

Мокей улыбнулся.

— Стало быть, тайна, — заметил он.

— Нет, — возразил я. — Просто хвалиться пока нечем.

— Может, ещё и появится, — сказал Мокей.

— Появится, — ответил я.

Больше он ничего не спрашивал. Человек, который записывал чужие старые пружины и винты через полтора года после дела, наверняка запомнил и этот вопрос.

— Что именно тебе принести? — спросил Мокей. — У меня лист есть, обрезки тоже: потоньше, потолще. Ярмарочное разное попадалось.

— Всё и присылай— сказал я. — На месте проверю и выберу подходящее.

— А если ничего не подойдёт? — спросил Мокей.

— Целое верну как принёс, — ответил я. — Заплачу только за то, что разрежу или испорчу на пробах.

Мокей потянулся за пазуху, но книжку доставать не стал.

— Латунь нынче не железный лом, Ванюша, — предупредил он. — Каждая полоска денег стоит. Не получится твоя задумка — металл всё равно пропал.

— Поэтому запиши отдельно, сколько передал, сколько я использовал и сколько вернул, — сказал я. — Тогда после спорить не придётся.

— Ты уже и моей книжкой распоряжаешься? — усмехнулся Мокей.

— Я только хочу, чтобы завтра в ней стояло то же, что мы решили сегодня, — ответил я.

Улыбка Мокея стала тоньше.

— Не беспокойся, Ваня. Я всё записываю, — сказал он. — Потому и спокоен. Ладно, утром пришлю свёрток. Разбирайся.

Условия с латунью теперь были ясны: за использованный металл я отвечал, оставшееся возвращал. Нечестным было другое. Мокей соглашался дать материал, потому что верил в пять замков к Дмитриеву дню. Я уже знал, что этих замков не сделаю. Вернуться к старой обработке значило снова заложить в пружины трещины, а новые Захар Кузьмич узнавал с первого взгляда.

Мокей поправил рукав и неожиданно сменил тон:

— Дуня как? — спросил он. — Пряник съела?

— Нормально, — ответил я коротко.

— Вот и хорошо, — сказал Мокей. Он надвинул шапку и пошёл вдоль забора, не ожидая ответа.

Я вернулся во двор. За окном двигалась тень Пелагеи, рядом с ней Дуня что-то оживлённо рассказывала. Мокей помнил, кто живёт в этом доме. Мне следовало не забывать и об этом тоже.

Утром латунь принесли свёртком. Внутри оказалось пять кусков. Два тонких, почти одинаковых на вид, один заметно толще и ещё два обрезка неправильной формы со следами старой работы. Один явно был от самоварного листа, другой когда-то уже гнули под посуду. По цвету они почти не отличались, но этого было мало.