Он что-то ответил, но я почти не слушал слова — важнее было, что отвечает. Люди вокруг наконец перестали метаться без толку.

— Лекаря! — крикнул кто-то.

— Да не стой ты! Беги!

Ещё двое мужчин подхватили Власа: один под плечи, второй за ноги.

— Руку выше держите, — приказал я. — Ремень не ослаблять.

— Поняли.

— И скажите лекарю, когда затянули.

Мужики понесли раненого прочь, а я поднялся следом и только тогда услышал собственное:

— Не ослаблять!

Голос был чужим: молодым, ломающимся, почти мальчишеским. Я замолчал и вновь посмотрел на руки. Те самые узкие ладони были перепачканы кровью. Пальцы слушались прекрасно, ни один сустав не ныл. А ведь я только что несколько минут просидел на корточках, а потом поднялся одним движением. Такого со мной не случалось уже давно. Я медленно перевернул ладони, не понимая, чьими руками я сейчас держал раненого.

Тем временем за воротом ощущалась холодная весенняя сырость. А ведь несколько минут назад я совершенно точно лежал в снегу и смотрел на клеймо собственного карабина, понимая, что всё сработало как нужно. А потом… Я резко повернул голову и увидел пробный станок.

Почти все ушли вслед за Власом. На дворе осталось несколько человек, но даже они держались подальше. Дым постепенно рассеивался, открывая разбросанные по грязи куски металла и восьмой ствол.

Тем временем я уже шёл к станку, и в голове роились вопросы, каждый из которых требовал немедленного ответа, однако перед глазами лежал разорванный ствол, и на этот вопрос я хотя бы знал, как отвечать.

Я опустился перед ним на корточки и увидел, что ствол разошёлся вдоль почти на ладонь. Наклонился ниже, стараясь ничего не задеть. После разрыва металл вывернуло наружу, и теперь излом был прекрасно виден.

Большая часть поверхности оказалась светлой, свежей, шероховатой, такой она и должна была остаться после разрушения, но через неё тянулась узкая тёмная линия.

Я прищурился, надеясь, что ошибся, но нет, это действительно было похоже на расслоение. По краям металл там был заглажен, а внутри чернели мелкие включения, похожие на шлак, и эта дрянь появилась здесь явно не секунду назад.

— Не тронь, щенок, — раздалось позади, но я даже не обернулся.

— Начальство придёт разбираться, увидит, что ствол лапали, и с нас же спросит, — продолжил тот же рабочий.

Я продолжал рассматривать излом, не обращая внимания на окрики. Сейчас меня интересовала ствольная заварка. Продольная линия проходила в стороне от места, где раскрылся ствол. Я проследил её взглядом настолько далеко, насколько позволял металл. Однако она оказалась полностью целой.

У ножки станка что-то блеснуло. Я опустил взгляд и увидел тонкую, слегка выгнутую по окружности ствола пластину длиной примерно с верхнюю фалангу моего пальца. Её выбило при разрыве и отбросило в грязь. Я поднял находку двумя пальцами за наружную поверхность.

— Сказано же, не трогай! — повторил рабочий.

— Я слышал, — ответил я.

Поворачивать пластинку пришлось осторожно. Один край был свежим, а вот на другом продолжалась та самая тёмная волосовина. Рука привычно замерла так, чтобы пальцы не касались поверхности излома. И снова что-то было не так: пластинка казалась непривычно большой. Я машинально сравнил её ширину с ногтем указательного пальца и только тогда понял почему. Пальцы были тоньше моих. На указательном не оказалось старой мозоли, к которой я привык настолько, что давно перестал замечать. Зато ниже обнаружилась другая: грубая и широкая. Я задержал взгляд на секунду, но снова посмотрел на металл, понимая, что сейчас не время.

— Ну чего ты там высматриваешь? — не выдержал тот же рабочий.

Я положил пластинку на сухой край доски рядом со станком и ткнул пальцем в раскрытый участок.

— Шов цел, — ответил я.

— Чего? — спросил мужик.

— Ствольная заварка держится. Лопнуло рядом. — добавил я.

Он подошёл ближе. Остальные тоже начали подтягиваться.

— Умный стал? — хмыкнул он. — Ствольщик пережёг, вот и вся недолга.

Я снова посмотрел на излом, пытаясь понять, насколько правильны его слова, но по тому, что лежало передо мной, определить это было нельзя. Мастер действительно мог перегреть, нарушить режим или сделать ещё десяток вещей, которые дополнительно ослабили ствол. Без нормального исследования я вообще не стал бы утверждать ничего сверх того, что видел собственными глазами, но видел я достаточно.

— Может, и грел не в меру, — ответил я. — Только лопнуло не по его шву.

Мужик перестал ухмыляться.

— А по чему?

Я указал на тёмную линию. Слова всплывали сами собой: шлаковая строчка, внутренняя несплошность, расслоение. Термины, которыми я пользовался всю жизнь, здесь вряд ли кому-нибудь что-то объяснили бы.

— По старой щели в полосе. Вот светлый свежий излом, а вот тёмная расслоина со шлаком. Шов в стороне.