— Примерно так, — ответил я. Точно по памяти я не мог сказать, не запоминал, ведь знал, что незачем – в журнали зафиксировано.

Голутвин посмотрел на готовые ружья, потом на плиты. Раньше он видел в них только потраченный уголь и моё жалованье. Теперь смотрел иначе.

— Семь подборов не понадобилось, шесть колодок не пришлось переделывать, — подытожил Голутвин. — И всё это на одной дюжине.

Он постучал пальцем по открытой странице.

— А на следующей что будет? — спросил Голутвин.

— Ошибок может оказаться больше или меньше, — ответил я. — Но если мерки проверять, до сборки они не дойдут.

Голутвин задумался. В мастерской притихли: все ждали, каким окажется его окончательный счёт.

— Я думал, что полтора месяца плачу тебе за три чугунные плиты, — наконец сказал Голутвин. — А ты мне время на каждом следующем заказе сберёг.

Он закрыл журнал и впервые за весь разговор улыбнулся.

— Хорошо сработал, Курбатов, — сказал Голутвин. — Своё жалованье ты оправдал.

Хозяин вернул журнал приказчику.

— Субботнюю поверку внеси в наряд, — распорядился Голутвин. — Поверка остаётся за Курбатовым. Журнал раз в месяц клади мне на стол.

— Запишу, ваше степенсво, — ответил приказчик.

Матвей повернулся к нему.

— В наряд? — переспросил Матвей. — Значит, за субботу платить будут?

— Раз в наряде — значит, будут, — пояснил приказчик, не поднимая головы от журнала.

Матвей посмотрел в сторону своего цеха, где на краю верстака лежала плита.

Голутвин кивнул мне и ушёл в контору. Люди тоже начали расходиться по своим местам. Возле моего верстака задержался Захар Кузьмич. Он взял одну из оставленных утром мерок, осмотрел её и положил обратно.

— Мерщик, — окликнул меня Захар Кузьмич. — Мою в субботу первой проверь.

— Проверю, — ответил я.

Главное оказалось в строке, которую записал приказчик. Суббота стала работой, за которую платят. Значит, поверку будут делать и тогда, когда мне надоест, и тогда, когда меня тут не будет.

Новая мера висела на прежнем гвозде. Но теперь мастера не просто знали, что её нельзя трогать: проверка рабочих мерок стала обязательной и оплачиваемой частью работы.

Было и второе, чего в июне не было. Тогда мы четыре дня подбирали короткое к короткому и пригоняли по месту — быстрее прежнего, но подбирали. Сегодня четыре ствола сели в четыре колодки, и ни одной пары никто не подбирал. В прежней жизни это называлось всё той же взаимозаменяемостью. Пока это был один стык, четыре ствола и четыре колодки, и повторилось всё это при людях и чужими руками.

Своего ружья я за полтора месяца не сделал ни одного, и Голутвин всё это время платил мне помесячно и злился. С сегодняшнего дня ему выгодно платить мне не за ружьё, а за порядок, от которого быстрее выходят все следующие.

Главное я сделал: поверку вписали в наряд, и теперь она шла бы без меня. Оставалась одна вещь, о которой я никому не говорил. Для проверки своей плиты мне пришлось бы забирать обе рабочие из цехов. Пока я сверял бы все три, мастера оставались бы без них. Значит, со временем понадобился бы запас.

К вечеру двор опустел. После дневной пробы работать закончили позже обычного, но теперь мастерская стояла пустая. В колодочном цехе уже погасили лампы. У ствольного горна ещё тлели угли, и от них по кирпичу шёл слабый красный свет. Я задержался у своего верстака. Убрал мерки в ящик, протёр плиту и накрыл её ветошью. Две рабочие оставались в цехах. Завтра ими снова будут пользоваться, а в следующую субботу опять положат всё измерительное на мою. Проверять предстояло и сами плиты — оставалось выбрать время, когда это меньше всего помешает работе.

Я уже собирался уходить, когда со стороны ствольного горна послышались шаги. Захар Кузьмич шёл медленно, прижимая к груди свёрток из грубого холста. По тому, как он держал его обеими руками, было понятно, что вещь тяжёлая.

Он остановился возле моего верстака.

— Освободи, — сказал Захар Кузьмич.

Я сдвинул ящик с инструментом. Ствольщик положил свёрток на дерево. Верстак глухо отозвался под весом. Старик развязал бечёвку и сам развернул холст. Внутри лежала чугунная плита. Меньше моих, но толще. Поверхность потемнела от времени и работы, края были сбиты, один угол сколот. По бокам проступала старая ржавчина, которую когда-то снимали маслом и ветошью, а на торце виднелось клеймо. Я наклонился ближе. Тот же знак Захар поставил на общей мере, когда Никанор сделал рядом свою зарубку.

Я взял плиту обеими руками и поднёс к окну. Она была старой. Не просто пролежавшей много лет, а работавшей. Поверхность не блестела и не была заполирована случайным трением. На ней оставались мелкие следы шабера, разбросанные без длинных борозд. Края не были завалены. Такую вещь не делали на один заказ. Я провёл ладонью по плоскости. Кто-то когда-то долго выводил её, потом следил за ней и явно не бросал где попало. Даже нижняя сторона была очищена лучше, чем у моих плит после трёх недель работы.