Вместо ответа она спустила ноги на пол, нагнулась и полезла рукой под лавку. Через несколько секунд вытащила оттуда завёрнутый в тряпицу ломоть хлеба.

— Это тебе, — сказала Дуня. — От своей доли оставила.

Я посмотрел сначала на хлеб, потом на неё. Когда я впервые оказался в этом доме, Дуня прятала хлеб при каждом стуке в дверь. Быстро, привычно, даже не задумываясь. Тогда спрятанное означало, что завтра будет что есть. Теперь она прятала его для меня. Я взял ломоть, а Дуня сразу отпустила и снова забралась на лавку.

Хлеб был небольшой. Делить там особенно нечего, но я разломил его пополам, посмотрел на куски и протянул ей побольше.

— Пополам, — сказал я.

— Я уже ела, — возразила Дуня.

— Значит, поешь ещё, — ответил я.

Она не взяла хлеб:

— Это я тебе оставляла.

— А теперь половина твоя, – мягко настоял я.

Дуня посмотрела на кусок, потом на меня. На её лице появилось настороженно выражение, словно ждала, что за этот кусок я потребую что-нибудь взамен. Я ничего не сказал, только протянул его ближе.

Наконец она забрала хлеб и откусила. Я сел напротив. За сорок лет я привык заранее учитывать всё: материал, сроки, людей, запас прочности. На испытаниях в расчёт шла даже погода. Но девочки, которая дождётся меня за полночь и оставит часть своего хлеба, ни в одном моём расчёте не было. Доев свою половину, я запил её водой и лёг.

Сон никак не шёл. Через несколько минут я поднялся, снова натянул сапоги и вышел наружу. Ночь была холоднее предыдущей. Я дошёл до Упы и остановился на мосту. Внизу чернела вода, за рекой лежал город. Где-то там был двор Голутвина, контора, льежское ружьё на стене и московские ящики. Можно было утром просто прийти туда и сказать: пишите меня как хотите. Работа появится сразу. Жалованье тоже. Через несколько дней на столе будет больше хлеба. Платок Пелагеи вернётся на гвоздь. К октябрю долг Сушкову исчезнет.

Я упёрся ладонями в холодные перила. Неприятный вывод не становился ошибочным лишь потому, что мне хотелось другого. Оставалось проверить все допущения по пунктам — один за другим.

Итак, Никанор понял, откуда надо снимать размер, и сделал свою мерку. Ствольщики её не приняли. Это уже было не предположение — Сенька принёс подтверждение. Значит, два цеха продолжали работать с разной мерой.

Срок поставки тоже никуда не делся. К Петрову дню ружья требовалось не только исправить, но и отправить туда, где их ждал покупатель. Каждый потерянный день уменьшал запас времени Голутвина.

Сам Голутвин был купцом. Фамилия Курбатов для него означала возможный убыток. Но сорванный срок тоже был убытком. Он позовёт, когда второй станет больше первого. Если станет.

До Плевны оставалось одиннадцать лет. Там счёт пойдёт уже не на две дюжины ружей и не на убыток одного купца. Одно хорошее ружьё можно было собрать руками мастера. Тульчане как раз такие мастера. Но армии требовалось другое: чтобы каждое следующее ружьё не приходилось заново сводить и пригонять по месту. И начиналось это с той самой общей меры, которой сейчас не хватало Голутвину.

Я ещё раз проверил расчёт с самого начала. Можно было ошибиться в сроке. Можно было переоценить упрямство двух мастерских. Можно было ошибиться в Голутвине и в том, сколько вообще стоит моя работа. Даже в собственной ценности. Но жалованье решало только долг и хлеб. Оно не меняло клеймо отца. И в октябре перед обществом стоял бы всё тот же Курбатов — только однажды уже согласившийся называться иначе. Здесь у меня не было ошибки.

Я оттолкнулся от перил и пошёл домой. Утром нужно было снова вставать к кузне. Вторая заготовка ещё не была доведена до конца.

На восьмой день я вернулся от Акима засветло. Руки после кузни были чёрными до запястий. Угольная пыль въелась в складки кожи, под ногтями набилась окалина. Умываться у кузнеца я не стал. Хотел дойти до дома, поесть и вернуться: одна из заготовок всё ещё требовала работы. Обе лежали за пазухой рядом со скобами. Железо неприятно давило на рёбра при каждом шаге.

До двора оставалось несколько десятков саженей, когда сзади застучали копыта. Я посторонился. Телега обогнала меня и остановилась возле колодца. Лошадь я узнал раньше человека: крупная гнедая кобыла с узкой белой полосой на морде и надорванным левым ухом. В день моего прихода к Голутвину она стояла у телеги, с которой сгружали вернувшиеся из Москвы ящики. телеги спрыгнул приказчик с карандашом за ухом — тот самый, который стоял у ворот и улыбался, когда я просил десять минут. Сегодня он не улыбался.

У колодца были три женщины. Одна держала коромысло, две другие поставили вёдра на землю.

— Курбатовы где живут? — спросил приказчик.

Все трое почти одновременно посмотрели в мою сторону, но никто ничего не сказал. Приказчик проследил за их взглядами и узнал меня.

— А. Вот и сам нашёлся.

Я подошёл ближе к телеге.

— Хозяин велел звать тебя, — сказал приказчик.

— Кого именно велел позвать? — спросил я.