В четверг я снова оказался на отвале. Сенька сидел на гребне кучи, будто это место принадлежало ему по праву. Увидев меня, спустился ниже, но навстречу не пошёл.

— Слыхал кое-чего, — сообщил он весело.

— От кого?

— Ложевщик голутвинский, с вашей улицы, у колодца сказывал, — начал Сенька. — Никанор всему двору толкует: от щитка мерить надо. Будто сам додумался. И мерку новую завёл.

Я поднял с земли обрезок, посмотрел и бросил обратно.

— А ствольщики что-нибудь говорили?

— Говорят, не берут, — ответил Сенька. — Старик ихний молчит, только крюки пилить больше не даёт.

Я выдохнул от облегчения. Значит, сошлось. Даже лучше, чем могло. Никанор считал мной найденную причину своей. А человек собственный вывод защищает куда упорнее чужого. Но общей для ложевщиков и ствольщиков эта мерка так и не стала.

Сенька покопался в куче и протянул мне обломок напильника:

— Этот третий будет.

Я взял его.

— Помню, — ответил я. — Заработаю — рассчитаюсь за все три.

Теперь я был должен Сеньке за три обломка. Зато железа, из которого можно было сделать мерки, становилось больше.

Следующие ночи я снова проводил у Акима. За уголь договорились просто: днём я отрабатывал его кувалдой, ночью мог жечь столько, сколько требовалось для своего железа. Если переберу — останусь должен.

Из найденного металла я вывел две заготовки. Не готовые меры, а пока только пару, сделанную с одного образца. Первая должна была проверять колодку — расстояние от опорной поверхности оси до щитка. Вторая — стволы, от опоры крюка до казённого среза. Металл я оставил с припуском и не калил. Окончательно довести обе можно было только по тому самому льежскому ружью, которое висело у Голутвина на стене. Калить раньше означало самому себе добавить работы.

В прежней жизни оснастку для опытной партии заказывали ещё до того, как под чертежом появлялась последняя подпись. Иначе сама партия могла ждать калибров дольше, чем её делали. Ставка была простой: если Голутвин не позовёт, пропадут обломок напильника и три ночи труда. Если позовёт, готовые заготовки сберегут несколько дней — а перед Петровым днём время стоило дороже железа.

Аким выгреб полосу из горна, бросил её на наковальню и кивнул на мои заготовки.

— Это для кого? — спросил кузнец.

— Для Голутвина, — ответил я.

— Он тебя ещё не позвал, а ты уже третью ночь над ними сидишь, — заметил Аким. — Ради одной партии столько возни?

— Позовёт, — уверенно сказал я. — Первая партия покажет, что мерки работают. Зато следующую с ними уже не придётся исправлять.

— Ты сперва до первой доберись, — проворчал Аким и подбросил угля в горн. — И помни: уголь мой.

— За уголь отработаю, — пообещал я.

Спорить с Акимом я не стал. Для одного заказа он был прав: хороший мастер и сам помнит, как грел металл, как вёл напильник и где остановился. Но когда одинаковые детали делают десятки людей, на память и руку каждого уже не положишься. Нужны одна мера и один порядок работы — тогда результат перестаёт зависеть от того, кому досталась заготовка.

Я снова взялся за напильник. Найти причину брака было мало — от этого ружья сами не сходились. Нужна была не мерка Никанора и не мерка ствольщиков, а одна мера для обоих цехов. Снять её следовало с бельгийского ружья при тех и других, чтобы каждый своими глазами увидел: размер один.

С готовой партией было сложнее. Колодки и стволы уже различались, а переделывать две дюжины заново времени не хватит. Значит, сначала разложить их по одной мере: короткие отдельно, средние отдельно, длинные отдельно. Близкие размеры свести между собой. Где пары не найдётся — ставить ось толще или наделывать крюк, но опять не на глаз, а по той же мере. В прежней жизни это называлось селективной сборкой.

Я усмехнулся, вспомнив государев смотр двадцать шестого года, о котором рассказывал Шабров. Там я сам подозревал именно подбор. Только разница была существенной. Там подбор, если он действительно был, прятали и выдавали за сменяемость. Здесь кучки будут лежать перед мастерами открыто. Никто не станет утверждать, что любой ствол после этого подойдёт к любой колодке. Это был ремонт, а не показ.

Аким подбросил в горн ещё угля и покосился на меня.

— На сегодня свою долю уже выжег, — напомнил кузнец. — Этот уголь пойдёт в долг.

— Значит, в долг, — ответил я. — Отработаю.

На пятый вечер я вернулся от Акима далеко за полночь. В доме было тихо. Я прикрыл за собой дверь, стараясь не стукнуть щеколдой, и только тогда заметил пустой гвоздь возле косяка. Праздничного платка Пелагеи на нём не было. Спрашивать, куда он делся, не требовалось. На столе стоял небольшой мешочек с мукой. Вчера его там не было. Я снял сапоги и уже собирался пройти к своему месту, когда возле печи что-то зашуршало.

— Ты чего не спишь? – спросил я сестрёнку.

Дуня подняла голову. Она сидела на лавке, поджав ноги.

— Тебя ждала, — ответила Дуня.

— Зачем? — спросил я.