Я получил всё, за чем пришёл неделю назад: работу, место, металл и свою фамилию в книге. Нужда не заставила меня вернуться под чужим именем — убыток заставил Голутвина прислать за Курбатовым. Ружья ещё предстояло спасти, но первый расчёт сошёлся в мою пользу.

Купец перевернул страницу лежавшей рядом бумаги, посмотрел на какую-то запись.

— Теперь срок. К Петрову дню товар должен лежать в Москве, — сказал Голутвин. — Доставлять гужом неделю. Значит, за семь дней до праздника ружья должны покинуть двор. Не уйдут вовремя — убыток запишу на тебя.

— Мне платить нечем, — заметил я.

— Вот и я про то же, – хмыкнул Голутвин.

Он сказал это совершенно спокойно. Я прикинул оставшееся время. Вторая половина партии ещё только возвращалась. Первую требовалось разобрать, проверить и понять, сколько там уже успели испортить прежней пригонкой. Потом свести обе. После этого упаковать и отправить. Запас был, но большим я бы его не назвал.

— Расчёт когда? — спросил я.

— В конце месяца.

— Дайте за неделю вперёд, — попросил я.

Голутвин впервые за разговор поднял глаза от книги:

— Работать ещё не начал, а деньги уже понадобились?

— Потому и прошу за неделю, а не за весь месяц, — ответил я. — Запишите за мной.

Несколько секунд он смотрел на меня. Я не объяснял причины. Ему не требовалось знать про муку на столе, исчезнувший платок и хлеб, который Дуня прятала под лавкой. Это не имело отношения к его ружьям.

Наконец Голутвин снова макнул перо в чернильницу. Рядом с первой записью появилась ещё одна. Я проследил за движением пера, но спрашивать, когда получу деньги, не стал. Записал — значит, помнит. Теперь оставалось то, ради чего я сюда пришёл. Я достал из-за пазухи две заготовки и положил на стол. Голутвин посмотрел на них.

— Это те железки, о которых говорил приказчик? — спросил купец.

— Они, — подтвердил я.

— На мерки пока не похожи, — заметил Голутвин.

— Потому что не доведены, — объяснил я. — Без образца дальше нельзя.

Я кивнул на льежское ружьё.

— Почему заготовки две? — спросил Голутвин.

— Одна будет проверять колодки, другая — стволы, — ответил я. — Но размер у них будет общий.

— А где их держать? — спросил купец.

— В проходе. Между колодочниками и ствольщиками, чтобы обоим на виду.

Голутвин хмыкнул:

— Украдут.

— Своё не крадут, — ответил я.

Он посмотрел сначала на заготовки, потом на меня.

— А с чего она вдруг своя станет?

— С того, что я один её мерить не буду. Никанор и старший ствольщик сами проверят обе мерки по бельгийцу, — объяснил я. — Я буду доводить металл при них. Тогда ни один не сможет сказать, что ему навязали чужой размер.

За спиной скрипнула половица, и я обернулся. В дверях стоял Никанор Лукич. Судя по выражению лица, последние слова он слышал. Взгляд его прошёлся по мне, задержался на двух заготовках на столе, потом переместился на льежское ружьё. Однако он ничего не сказал, а Голутвин закрыл книгу.

Во двор Голутвина мы вышли втроём. Первым шёл хозяин, за ним Никанор Лукич, я замыкал. Мастерская занимала длинное строение вдоль дальней стены. Окон было больше, чем у Шаброва, и стояли они ниже. Свет падал прямо на верстаки. Тиски тоже были получше — тяжёлые, с ровными губками, не раз чиненные местным кузнецом. Пол подметали, инструмент не валялся где попало, заготовки лежали отдельно от готовых деталей. На первый взгляд всё было устроено правильно.

За сорок лет я видел достаточно цехов, чтобы не путать чистоту с порядком. Колодочники работали ближе к окнам. Ствольщики занимали другую половину мастерской, возле отдельного горна. Между ними оставался широкий проход, по которому таскали железо, готовые части и ящики. Место было общее именно потому, что не принадлежало никому.

Сами детали переходили с одного верстака на другой вместе с мелом, царапинами и устными объяснениями. "Этот крюк подать". "Эту колодку не трогать". "Здесь снять ещё волос". "Там уже снимали". Пока мастер помнил свою деталь, всё работало. Когда деталей становилось две дюжины, начиналась арифметика другого рода.

Наше появление заметили быстро. Сначала перестал скрипеть один напильник, затем второй, но кто-то всё-таки продолжил работать.

— Гляди, мерщик пришёл, — сказал молодой колодочник у окна.

Раздался смешок, а я положил заготовки на свободный верстак. Смеявшийся вытянул шею, чтобы рассмотреть их получше. Двое других выглядели серьёзнее: один сразу отложил напильник, а второй остался сидеть, но повернулся вместе с табуретом.

Старый ствольщик стоял у стены. На кистях и предплечьях у него темнели следы ожогов. Он тоже посмотрел, но ближе не подошёл.

Никанор Лукич остановился рядом.

— Ну, показывай, что придумал, — сказал мастер.

Я взял первую заготовку и приложил её к колодке, показывая будущие точки касания. На рабочих поверхностях пока оставался припуск.